Огненный 1944 - Роман Смирнов

она лежала бруствером, ровным жёлтым валом свежей глины, обводя всю позицию отчётливой, как чертёж, линией, любезно очерчивая для Якова каждый изгиб траншеи. Пулемётные гнёзда стояли там, где их ловчее было поставить, а не там, где их не сыскать, — и Яков, ведя трубою вдоль гребня, снимал их одно за другим, без труда, без охотничьего пота, как снимают спелые яблоки с низкой, отягощённой ветки: вот, и вот, и ещё вот. За линией, не пряча, дымила полевая кухня — прямым, наглым, безветренным столбом, восходящим в стылое небо, и по этому столбу расположение тылов читалось вернее, чем по языку-пленному. А позади, на обратном скате, где всякий немец врыл бы орудия по самые щиты, окопал, укрыл сетью и не дышал бы над ними, — у румына стояли пушки. Стояли открыто. Семидесятипятки, полевые, колесо к колесу, ровным, любовным, парадным рядком — не на войне, а на плацу, на смотру, на картинке из довоенного наставления, где всё красиво и никто не гибнет.

Яков смотрел на это долго, не отрываясь, и в нём поднималось не торжество и не злоба, а холодное, почти брезгливое изумление мастера. Так смотрит плотник на дом, срубленный без единого верного угла: и стены есть, и крыша, а всё не так, всё насмех, всё развалится от первого ветра. Только тут вместо дома была человеческая жизнь — сотни жизней, — выставленная на обозрение с той простодушной, ничем не омрачённой доверчивостью, с какой малое дитя выходит играть на самую середину проезжей дороги.

Он взялся за работу.

Работа корректировщика тиха и неприметна для постороннего глаза — со стороны просто лежит человек у трубы да что-то помечает в планшете огрызком карандаша. Но Яков за этим огрызком проживал сейчас то же, что переживает шахматист над доской или счетовод над длинным столбцом: холодную, сосредоточенную, отрешённую от всего радость точного дела. Он раскладывал чужой гребень на квадраты, привязывал к ориентирам — вон отдельное дерево, вон излом дороги, вон та кухня с её дымом, — брал углы буссолью, прикидывал дистанции, и всё, что видел глаз, ложилось на планшет цифрой, поправкой, будущим переносом. Он не наводил ещё. Он расписывал — загодя, набело, — кому и что подадут, когда придёт час: как рачительный хозяин задолго до праздника раскладывает по записке, сколько чего поставить на стол и в каком порядке выносить.

Двенадцать его гаубиц стояли внизу, в лощине за спиной высотки, укрытые, окопанные, привязанные к местности ещё в первую ночь — не пробным выстрелом, который выдал бы их с головой, а тихо, по буссоли и планшету, по расчёту, каким артиллерист готовит удар, когда не смеет обнаружить себя раньше времени. Они молчали третьи сутки, копили залп. О них на той стороне не знали и знать не хотели. Двенадцать стволов, двенадцать глоток, которым он за эти ночи неспешно, по клеточке, раздал всю чужую переднюю: сюда столько, сюда столько, сюда — весь дивизион разом. Тетрадь его полнилась, чужая земля пустела от тайн, и с каждой засечкой позиция всё меньше была обороной и всё больше — списком целей, разграфлённым, посчитанным, обречённым.

И, работая, он додумывал ту мысль, что зрела в нём с первой ночи и теперь, при свете, дозрела до отчётливости.

Война смотрит. Вот в чём была вся суть, вот чего не понимали там, на гребне. Над каждой пядью этой земли, над каждым бруствером и дымком висит чужой холодный глаз, немигающий, терпеливый, и всё, что ты вынес на свет, он уже увидел, измерил, занёс в свою тетрадь и приговорил. Это не трусость — прятаться; это разум. Немец знал это спинным мозгом, знал так прочно, что и не думал о том, — просто жил пригнувшись, стлался, гасил след, потому что война смотрит, и точка. А румын не знал. Румын жил на своей высоте так, будто война отвернулась, будто её вовсе нет, будто можно топить печь дымом в небо, крутить патефон, катать по переднему краю открытую машину и выставлять пушки парадным рядком — и ничего за это не будет. Он не то что не боялся глаза. Он не подозревал, что глаз есть.

А глаз был. Глаз войны в это утро смотрел на румынский гребень сквозь стёкла Яковлевой стереотрубы, и был он очень, очень внимателен.

К полудню Яков закрыл планшет.

Он отвалился от трубы, потёр глаза, застуженные долгим гляденьем на морозном ветру, и несколько минут лежал просто так, ни на что не глядя, давая отдохнуть выстуженному, забитому цифрами уму. Позиция была вся у него — вся, до последнего пулемётного гнезда, до кухни, до пушечного рядка, до штабной землянки, что выдала себя протоптанной к ней в снегу тропой и суетой связных. Он знал этот гребень теперь лучше, чем те, кто на нём сидел, — они там просто жили, а он изучил его, как изучают тело, которое собираются резать.

— Ну что? — спросил Белозёров, подобравшийся сбоку, тоже иззябший, с красным, обветренным лицом. — Разглядел их богатство?

— Разглядел, — сказал Яков.

Он сказал это ровно, без выражения, и помолчал, глядя на дальний гребень, где чужая, беспечная, обречённая жизнь текла своим чередом — дымила кухня, ходили в рост фигурки, поблёскивал на солнце парадный ряд орудий. Потом прибавил — тихо, не Белозёрову даже, а так, себе, тем ровным голосом, каким доктор над больным, отвернувшись от родни, роняет сестре одно короткое латинское слово, после которого всё ясно:

— Они не понимают, что их видно.

Белозёров не сразу нашёлся. В словах не было ни угрозы, ни радости — была констатация, спокойная и оттого жуткая, как спокоен приговор, прочитанный ровным голосом до всякой казни. Приговор был уже вынесен — вот этими тремя сутками, этой тетрадью, этими двенадцатью молчащими в лощине стволами, — и оставалось только привести его в исполнение, а когда именно, решал теперь не гребень, а человек на высотке.

— Так, может, — начал Белозёров, — вдарить, пока они…

— Рано, — сказал Яков. — Пусть живут.

И это «пусть живут» вышло у него без всякой рисовки, без мрачного шика — просто и деловито. Приказ на этот участок был получен, срок отпущен, и в отпущенном сроке минута удара оставалась его, Якова, минутой — единственным, чем он тут распоряжался единолично. А бить сейчас, по будничной, разбредшейся позиции, значило потратить залп вполсилы, накрыть пустое, спугнуть остальных. Мастер ждёт своей минуты. Он знал: у такого противника минута придёт сама — придёт, когда чужая беспечность из ленивой станет парадной, когда безголовая доверчивость соберёт их всех в одно место,