Лекарь Империи 24 - Александр Лиманский
— Тогда я никуда не полечу, — Тарасов выпрямился. — Пока мне не объяснят, что грозит Нике, я…
— Это приказ Государя, Глеб.
Кобрук сказала это без нажима. Тарасов открыл рот, закрыл, желваки у него походили и остановились.
— Обсуждать нечего, — закончила она. — Собираться. Вылет сегодня, спецборт, время сообщат за два часа. И последнее. Мне предписано оставить при Веронике лекаря, круглосуточно, на моё усмотрение, кого. Я решила. Остаётся Игорь Степанович.
Все посмотрели на Шаповалова. Старик у окна наконец обернулся, обвёл взглядом кабинет и тяжело кивнул один раз, принимая пост.
— Правильно решила, — сказал он. Это были его первые слова за всё совещание.
Расходились в гробовом молчании. Ни обычной толкотни в дверях, ни разговоров в коридоре, команда быстро разлетелась из кабинета по домам за вещами и только Лена на пороге оглянулась на Нику, всё ещё стоявшую посреди кабинета, и Шаповалов, поймав этот взгляд, молча передвинулся ближе к ней. На пост.
К вечеру седьмая палата красного контура, из которой Ника выписывалась две недели назад с твёрдым намерением никогда сюда не возвращаться, превратилась в крепость.
Ника специально попросила именно эту палату, потому что посчитала её счастливой. На этот раз соседок у неё не было.
У дверей блока стояли двое. В строгих штатских костюмах, с гарнитурами в ушах, с одинаково нечитаемыми лицами, и по тому, как они стояли, было понятно, что стоять так они умеют сутками.
Пропуска на этаж сменили за два часа, весь, до последней санитарки, список согласовывался с кем-то по закрытой линии, и старшая сестра ходила по отделению с лицом, у которой в хозяйстве завёлся государственный объект.
А государственный объект разбирал сумку и злился.
Вещи из дома собирали без неё, наспех, чьи-то чужие руки покидали в сумку самое очевидное, и теперь Ника выкладывала на кровать домашние футболки, зарядку без телефона, один тапок из двух и закипала с каждым предметом.
Страх в ней был, никуда он не делся, сидел под ложечкой холодным комком, но поверх страха, толстым слоем, плескалась старая добрая фельдшерская ярость. Она ненавидела, когда за нее решали.
Всю жизнь ненавидела, с детства, и научилась делать так, чтобы за неё никто не решал, и вот пожалуйста, за один день её жизнь решили целиком, до распорядка и списка посетителей.
— Они мне даже халат не тот положили, — сообщила она Шаповалову. — Вы понимаете? Меня охраняют от неизвестно кого неизвестно почему, мужу моему никто ничего не сказал, и халат не тот.
— Угу, — отозвался Шаповалов.
Он сидел на стуле у окна, грузный, со сложенными на коленях руками, и смотрел, как она мечется по палате. Старика оставили сторожить самое дорогое, что было у его ученика, и он принял этот пост со всей серьёзностью, то есть притащил в палату второй стул, свои очки, папку кроссвордов и намерение не уходить дальше ординаторской.
— Вы ведь тоже ничего не знаете, — Ника остановилась. — Да?
— Ничего, — честно сказал Шаповалов. — Анна Витальевна молчит, потому что сама не знает. Такого, чтобы Кобрук не знала, что творится в её больнице, я не видел лет двадцать. Уже одно это, Вероника, скажу тебе, диагноз.
Два человека, привыкшие всё контролировать, посмотрели друг на друга и промолчали. Оба они впервые за много лет были полностью слепы и оба слишком хорошо понимали, что это значит, когда таких, как они, ослепляют намеренно.
— Сядь, — сказал Шаповалов, когда она пошла на четвёртый круг по палате. — Кровообращение побереги, оно у тебя теперь не только твоё. На вот лучше. Шесть букв, «полостная операция по-старому», вторая «а».
— Лапаротомия — одиннадцать букв, Игорь Степанович, — огрызнулась Ника, села на кровать и через полминуты, сама себя ненавидя, спросила: — А какая последняя?
— «Е», — невозмутимо ответил Шаповалов, и следующие десять минут они препирались над клетками, и дышать в палате стало заметно легче. Старик знал, что делает. Он сорок лет знал, что делает с людьми, которым страшно.
Ника взяла телефон. Илья сейчас уже должен был знать про вылет, про охрану, хоть про что-нибудь, а если не знал, то узнать он должен был от неё, а не от чужих людей в костюмах. Она разблокировала экран и посмотрела на верхнюю строку.
Сети не было. Ни одной полоски, вообще ничего, пустой значок там, где сеть в этой палате ловилась всегда, она две недели отлежала тут с телефоном и знала это место наизусть.
Ника подошла к окну. Ноль. Вышла из палаты в коридор, под взгляды костюмов, прошла до сестринского поста. Ноль. На посту дежурная сестра, перехватив её взгляд, виновато развела руками и показала свой телефон, тот же пустой значок.
— Во всей больнице, — сказала сестра шёпотом. — С обеда.
Ника медленно повернулась к охранникам у дверей блока. Двое в костюмах смотрели сквозь неё, ровно, без выражения, и в этой ровности читался ответ лучше любых слов. Ни удивления, ни попытки проверить собственные трубки. Люди не удивляются тому, что установили сами.
Глушилки.
Она вернулась в палату, села на кровать и додумала мысль до конца, спокойно, потому что фельдшерский счётчик работал даже сквозь ярость. Он звонит ей, ему отвечают, что абонент выключен. Она звонит ему, и сети нет. Два человека тянутся друг к другу через полмира, через семь часовых поясов, и между ними, без объяснений, встала чья-то железная воля.
Их развели. Не поссорили, не обманули, проще и страшнее, их просто отрезали друг друга.
Ника встала и подошла к окну. За стеклом лежал вечерний Муром, синий от сумерек, где-то там стоял их дом с обоями в рулонах, и ладонь её сама легла на живот и осталась там.
— Ничего, маленький, — сказала она тихо. — Папа умный. Он разберётся.
Телефон она держала в другой руке и не убирала. На всякий случай.
* * *
Спецборт оказался небольшим правительственным джетом с кожаными креслами, бесшумным стюардом и такой стерильной роскошью, что команда, входя, невольно притихла и первые несколько минут сидела, как в гостях.
Потом взлетели, Муром ушёл под крыло россыпью жёлтых огней, и людей отпустило ровно настолько, чтобы каждый начал справляться с неизвестностью по-своему.
Тарасов справлялся вслух и мрачно.
— Так, давайте по-честному, — он загибал пальцы,