Лекарь Империи 24 - Александр Лиманский

Мы шли над Сибирью на десяти тысячах метров. Стюард принёс чай и исчез, Филипп Самуилович разбирал свои бумаги, а я сидел за столиком, на котором лежали три предмета.

Шкатулка из тёмного дерева, которую нельзя было открывать до Мурома. Мой собственный телефон, бесполезный над облаками, и казённая спутниковая трубка, которую мне выдали сразу после взлёта со словами «связь с любой точкой Империи».

Любая точка Империи отвечала мне одинаково — никак.

Номер Ники отвечал мне заученным «аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети», и этот механический женский голос успел въестся мне в подкорку до последней интонации, включая крошечную паузу перед словом «выключен».

У Семёна гудки не шли вовсе, сразу включался автомат. Зиновьева выдала тот же автоматический ответ после долгой тишины, Тарасов и Ордынская продиктовали его без вариаций, а служебный номер Кобрук, тот самый, по которому она отвечала даже из операционной, сообщил, что абонент временно недоступен.

Шаповалов, Артём, Сергей Петрович и даже Кристина. У всех был одинаковый ответ в трубке. И так быть просто не могло.

Больше звонить было некому.

Я положил трубку на столик, выровнял её параллельно краю и посмотрел на Филиппа.

— Филипп Самуилович.

— М-м? — он не поднял головы от бумаг, и по одному этому «м-м» я понял, что он ждал обращения давно и надеялся его избежать.

— Вы же рассказывали, что доставали людей из-под земли. Задействуйте свои каналы. Мне не нужны подробности, мне нужна одна строчка. Состояние жены. Одна строчка, Филипп Самуилович.

Он отложил бумаги, неторопливо подравнял стопку по краю столика и впервые за весь полёт отвёл взгляд к иллюминатору.

— По прилёту, голубчик, — сказал он. — Сейчас не выйдет.

— Не выйдет у вас?

— Не выйдет ни у кого, — он повернулся, и я увидел его глаза. Усталые, честные глаза старого дипломата, который уже пробовал. — Я поднял два канала ещё ночью, из дворца. Оба ответили мне одинаковой формулировкой, и она не информативна. Потерпите четыре часа, Илья Григорьевич. В Москве вам ответят.

Он снова взялся за бумаги, и показывая что разговор окончен.

Я откинулся в кресле и запустил то единственное, что у меня оставалось рабочим на этой высоте. Голову.

Итак, дифференциальный ряд. Симптом, десять абонентов недоступны одновременно, включая служебные номера и спутниковую связь борта. Анамнез: недоступность началась вчера вечером и держится больше двенадцати часов.

Версия первая, совпадение. Вероятность такого совпадения я оценивал примерно как вероятность встретить на этом борту второго бурундука. Брак.

Версия вторая, техническая. Авария на вышке, буря, обрыв магистрали в Муроме. Возможно, но процент этого сценария слишком мал.

Версия третья. Их всех собрали в одном месте, и в этом месте стоят глушилки.

Я покрутил третью версию так и этак, поискал, чем её забраковать, и не нашёл. Она все объясняла, одновременность, тотальность, бессилие каналов Филиппа.

Она была единственным рабочим диагнозом, и от этого диагноза у меня начинало ныть под ложечкой, потому что глушилки не ставят от хорошей жизни. Глушилки ставят, когда информация опаснее оружия.

Кого-то другого рабочая версия бы успокоила. Меня она устраивала примерно как устраивает хирурга снимок с тенью в неоперабельном месте, картина ясна, легче не стало.

— Рыжий.

Фырк дремал на подлокотнике соседнего кресла, услышав меня, он приоткрыл один глаз.

— Если ты про ужин, двуногий, то я уже изучил меню. Там утка. Представляешь? Они везут утку из Пекина в Москву, чтобы разогреть её над Уралом. Есть в этом что-то неправильное, я ещё не решил, что именно.

— Телефоны можно заглушить, — сказал я. — Астрал нельзя. Потянись к своим. Хоть к кому-нибудь.

Ехидство слетело с него сразу. Он сел на подлокотнике столбиком, сложив лапы на груди, и внимательно посмотрел на меня.

— Далеко, — сказал он. — Мы над Сибирью, до своих тысячи километров. Докричусь, но это как орать через реку в туман. И услышат меня при этом все, у кого есть уши. Ты уверен?

— Уверен.

— Тогда не дёргай меня, — он улёгся на подлокотнике, вытянувшись, и прикрыл глаза.

Сначала ничего не происходило. Потом шерсть на его загривке поднялась и мелко заискрила, по телу прошла дрожь, от ушей к хвосту.

Мордочка напряглась, усы легли назад. Я смотрел на него и по привычке считал время, минута, две, четыре. Обычная его разведка занимала секунды. На шестой минуте искры погасли, дрожь стихла, и я поймал себя на том, что рука сама тянется проверить его пульс, которого у астральной половины Фырка отродясь не было.

На девятой минуте он вынырнул.

Открыл глаза, моргнул, повёл головой из стороны в сторону, как после нырка в холодную воду. Я ждал. Фырк молчал, и это молчание нравилось мне меньше всего за сегодняшний день, включая механический голос в трубке.

— Ну?

— Двуногий… — он подобрал под себя лапы, посмотрел на меня и вид у него был растерянный. Триста лет прожившее существо, дерзившее Старейшинам на суде, выглядело как школьник, которому захлопнули дверь перед носом. — Я дотянулся до Ррыка.

— И?

— И он ответил. Три слова. «Летите. Здесь скажем». И захлопнул канал. Понимаешь, захлопнул! Как дверью лязгнул. Ррык! Мне! Бессовестная блохастая морда.

Фырк осёкся и замолчал, обиженно дёрнув хвостом. Я сидел и раскладывал слова по полочкам, и с каждой полочкой становилось холоднее.

Духи знали. Это первое. «Здесь скажем» означает, что сказать есть что, и что тема эта не для разговора через пол континента даже по астралу, который, на минуточку, никакая земная глушилка не берёт.

При этом они молчали, и вот это было хуже первого пункта. Заставить замолчать Хранителя Москвы, льва, который в грош не ставил ни Гильдию, ни Канцелярию и разболтал моей жене государственную тайну просто потому, что ему так захотелось, мог очень короткий список сил.

Я перебрал этот список про себя, Совет Старейшин, Серебряный со своими новыми методами, Император.

Каждое следующее имя было хуже предыдущего, и ни одно не объясняло, зачем прятать информацию от меня, если меня же везут прямо туда.

— Он был напуган? — спросил я.

Фырк подумал, перебирая ощущения, я видел это по тому, как шевелятся его усы.

— Нет, — сказал он. — Не напуган. Он был… собран. Как перед дракой, когда уже ясно, с кем, и осталось дождаться. И ещё, двуногий. Он оборвал канал не потому, что не хотел говорить. Он оборвал его быстро. Как будто ему некогда.

Филипп Самуилович перестал шуршать бумагами. По его застывшей позе я понял, что последние минуты он не читал.

Напряжение в салоне