Год спустя - Александр Фрост

Морозов и Свешников вышли из трактира вместе и с полверсты шли молча.

— Это не он, — сказал наконец ротмистр.

— Не он, — согласился Морозов. — Тот в перчатках круглый год и лица не оставляет. А этот стоит на виду у Обводного, дети его знают в лицо и придумали ему кличку.

— Стало быть, у нас двое.

— У нас, Лавр Никитич, всегда было двое, — сказал Морозов. — Просто мы с вами год смотрели на одного. Подумайте сами: человек в перчатках приходит и уговаривает. Он вежлив, он платит пенсии, он говорит с людьми часами. А кто-то ведь и работает: кладёт наперстянку в графин, вбивает кошму в трубу, душит на льду. Тот, кто уговаривает, — этого не делает. Он и рук не пачкает: у него они в перчатках.

Свешников остановился посреди улицы.

— Александр Петрович. Вы это сейчас придумали или знали?

— Я это знал с апреля, — сказал Морозов. — Он мне сам сказал у Никольского: за Верейской ходили не за тем, чтобы убить, тот, кто был послан, сделал по-своему, и я с ним рассчитался. С кем-то он рассчитался, Лавр Никитич. У него есть люди, которых он посылает, — и есть по крайней мере один, с которым он «рассчитался» год назад.

— И вы полагаете, что Аптекарь — это он?

— Я полагаю, — сказал Морозов, — что человек, торгующий чужой тетрадью за тысячу двести, — это человек, которого выгнали и который теперь живёт с прежнего ремесла на свой счёт. Отставленный слуга, Лавр Никитич. Самая опасная порода на свете: он всё знает, ничего не боится и никому не подотчётен.

Они дошли до угла. Ротмистр достал свою чёрную книжечку, но записывать не стал — постоял с ней в руках и убрал обратно.

— Знаете, что я вам скажу? — сказал он. — Я год назад в корпусе смеялся над теми, кто верит в тайные общества. А нынче стою на Обводном и ищу человека, которого дети зовут Аптекарем.

Морозов шёл домой пешком, и в голове у него, вытесняя всё прочее, стояла одна короткая строчка из старого протокола — его собственного, писанного год назад по делу закладчика Пыжова, где он записал со слов свидетеля приметы:

«Пахло табаком скверным, сладковатым».

Сладкий запах. Аптека. Чистенький человек с красными вымытыми руками, стоящий у Обводного и дающий мальчишкам гривенники за посылки.

За год этот запах встретился ему дважды: в комнате, где убили прежнего хозяина его тела, и в показаниях одиннадцатилетнего Митьки.

Осталось выяснить, встретится ли он в третий раз — и где.

Аптечный след Морозов начал разматывать на другое же утро, и разматывал он его не с аптек.

— С аптек начинать нельзя, — объяснил он Свешникову. — Аптек в столице сто восемьдесят. Мы будем обходить их месяц и найдём три сотни человек, покупавших дигиталис, из которых двести девяносто девять — сердечные больные.

— Тогда с чего?

— С рук, — сказал Морозов. — Митька сказал: руки красные, будто он их всё моет. У кого в этом городе такие руки?

Свешников подумал.

— У прачек.

— У прачек, — согласился Морозов. — И ещё у трёх сословий. У больничных служителей, у фельдшеров и у прозекторских. Карболка, сулема, хлорная известь. Кожа от них делается такая, какой её описал мальчишка, и запах держится годами: сладко и горько разом.

Ротмистр посмотрел на него с уважением.

— Стало быть, ищем медика.

— Ищем бывшего медика, — сказал Морозов. — Тот, кто служит, не стоит целыми днями у Обводного, раздавая мальчишкам гривенники.

Отправной точкой стал Штейн — как и всегда в этом деле, когда требовалось нечто, чего нет в полицейских списках.

Прозектор выслушал, сидя на своём табурете, и долго молчал.

— Вы, стало быть, ищете человека с медицинскими навыками, — сказал он наконец. — Я вам его нарисую, Морозов, и рисунок вам не понравится.

— Рисуйте.

— За год вы принесли мне четыре смерти, устроенные умно. — Штейн стал загибать пальцы. — Первая: наперстянка в графине, доза точная — не капли, но и не пузырёк. Тот, кто наливал, знал, сколько нужно шестидесятилетнему полнокровному мужчине. Вторая, ваш угар: там работал трубочист, оставим. Третья: хлоралгидрат переплётчику и жене, доза опять-таки рассчитанная — не смертельная, ровно чтобы не проснулись. Четвёртая: хлорал Нартову, та же рука. — Он опустил ладонь. — И вот вам мой рисунок: этот человек знает дозы. Не по книжке — по опыту. Он их отмеривал не однажды и знает разницу между «уснёт» и «умрёт».

— Врач?

— Не думаю, — сказал Штейн. — Врач берёт лекарство сообразно диагнозу; тут же во всех случаях выбрано самое доступное и самое неприметное. Так работает не тот, кто лечит, а тот, кто десять лет подавал лекарства и убирал за умершими. — Прозектор помолчал. — Фельдшер, милостивый государь. Больничный фельдшер, и притом с изрядной практикой.

— Отчего не аптекарский помощник? — спросил Свешников.

— Оттого, что вашему человеку нужна не только доза, но и обхождение, — сказал Штейн. — Подумайте сами, ротмистр. Ему надобно войти в чужой дом, сесть за стол, разговаривать час, а после незаметно налить в графин. Аптекарский помощник за прилавком таких навыков не имеет. А фельдшер двадцать лет входит в чужие палаты, садится к чужим кроватям, говорит с испуганными людьми и подаёт лекарство так, чтобы его приняли. Это целое ремесло, и главное в нём — не рецепт. Главное — чтобы вас не боялись.

Морозов записал эту фразу дословно.

— Где искать?

— Во врачебном отделении есть список лиц с фельдшерским званием, — сказал Штейн. — Их в столице около четырёхсот. Из них служащих — триста с лишним. А вот тех, кто звания лишён либо оставил службу с дурной аттестацией, — таких десятка два, и о них там знают поимённо, потому что о таких помнят.

Список Свешников добыл за три дня, по бумаге из департамента, и был он на двадцать три фамилии.

Морозов, получив его, впервые за год пожалел о прежней своей жизни — не о людях и не о городе, а об одном-единственном удобстве. В две тысячи пятидесятом такой список сошёлся бы с четырьмя делами за полторы секунды: машина сопоставила