Год спустя - Александр Фрост

Впрочем, тут же он поймал себя на второй мысли, менее приятной. В том, прежнем году машина в его последнем деле выдала девяносто шесть и четыре — и выдала на невиновного. А здесь он за год не взял ни одного невиновного, потому что двадцать три фамилии приходилось проверять руками и глазами, и всякая проверка означала разговор с живым человеком.

Морозов сидел над списком вечер и вычёркивал.

Двенадцать отпали сразу: умерли, спились до полной негодности, выбыли из столицы, находились под надзором в других губерниях. Ещё пятеро служили — не по медицинской части, но служили: сторожами, писарями, при богадельнях; таких Свешников проверил через своих людей за два дня.

Осталось шестеро.

Их проверяли ещё неделю, и к двадцатому декабря остался один.

Дементьев, Тихон Кузьмич, пятидесяти двух лет. Фельдшерское звание получил в восемьдесят третьем. Служил в Обуховской больнице, потом в Мариинской, потом в частных лечебницах. В девятьсот первом году уволен из больницы для чернорабочих без аттестации — по делу о пропаже спирта и медикаментов; под суд не отдан за примирением сторон. С девятьсот второго по спискам врачебного отделения не значится нигде.

С девятьсот второго.

— Одиннадцать лет, — сказал Свешников. — Ровно.

— Ровно, — сказал Морозов.

Проживал Дементьев, по адресному столу, на Забалканском, во дворе, у вдовы Кожиной. Прописан бессменно с девятьсот шестого. Занятие в паспортной книжке значилось: «частные уроки».

— Уроки, — сказал ротмистр. — Чего же он преподаёт?

Морозов, впрочем, прежде наблюдения сделал ещё одну вещь: поднял старые дела.

Он затребовал из архива четыре своих производства — Пыжова, Ковригиных, Верейской и угара на Слоновой — и просидел над ними ночь, проверяя одно: не мелькает ли где фамилия Дементьева.

Она не мелькала. Ни в одном протоколе, ни в одном списке свидетелей, ни в одной справке.

И это было хуже всего. За год через его руки прошли, по грубому счёту, четыреста человек: свидетели, соседи, дворники, торговцы, прислуга. Человек, стоявший за половиной этих дел, не попал ни в одну строчку — потому что с ним никто не разговаривал; потому что он ни разу не оказался ни соседом, ни поставщиком, ни знакомым покойного; потому что он вообще не жил в тех кварталах.

Он приходил и уходил, и в бумагах не оставалось ничего.

— Вот чему у него стоило бы поучиться, — сказал Морозов вслух.

— Кому? — не понял Свешников.

— Нам с вами, — сказал Морозов. — Мы с вами, Лавр Никитич, оставляем след в каждой бумаге, какую подпишем. А он одиннадцать лет ходил по этому городу и не оставил ни одной.

— Вот и спросим, — сказал Морозов. — Только не сегодня.

Он поставил наблюдение — свешниковское, посменное, аккуратное, — и трое суток ничего не предпринимал.

Наблюдение дало картину, от которой Морозову сделалось не по себе.

Тихон Кузьмич Дементьев жил тихо и правильно. Вставал в семь. Ходил к обедне через день. Обедал в кухмистерской на углу, платил девяносто копеек. Дважды в неделю ходил к Обводному и стоял там у чайной, разговаривая с мальчишками; раздавал мелочь и посылал с записками. Трижды в неделю вечерами к нему приходили ученики — двое реалистов, готовившихся к переэкзаменовке по латыни, и он их натаскивал за рубль за урок. Раз в неделю ходил в баню.

Филёры описали и наружность: роста среднего, сложения сухого, лицом бледен, бороду бреет, усы носит короткие, седые. Одет чисто и бедно: пальто старое, но вычищенное, воротничок белый. Ходит быстро, руки держит в карманах. При встрече с знакомыми кланяется первым.

— Обходительный, — заключил старший филёр. — И, ваше высокоблагородие, вот что примечательно: он всех кругом знает. И дворников, и лавочников, и городового нашего. Со всеми поздоровается, всех по имени.

— Давно он тут живёт?

— Восьмой год. Его во дворе любят: он бабам детей лечит бесплатно.

Морозов записал и это.

— Латынь, — сказал Свешников с отвращением. — Он их учит латыни, Александр Петрович. И детей лечит.

— Он фельдшер старой выучки, — сказал Морозов. — Их латыни учили крепче, чем нынешних гимназистов.

— Он им ещё и книжки даёт. Мои видели: мальчик вышел с книжкой.

Морозов сидел и слушал доклады филёров и чувствовал знакомое: так бывало, когда картина складывалась слишком гладко и когда чего-то в ней не хватало.

Не хватало страха.

Человек, продавший в ноябре краденую тетрадь за тысячу двести рублей и знающий, что покупателя взяли на вокзале, не станет три недели ходить по одному и тому же расписанию, стоять у Обводного и учить реалистов латыни. Он либо уедет, либо заляжет.

Значит, одно из двух. Либо он не знает, что Гладкова взяли, — но это невозможно, об аресте писали в газетах. Либо ему нечего бояться.

— Лавр Никитич, — сказал Морозов на четвёртый день. — Он нас ждёт.

Свешников поднял голову.

— Отчего?

— Оттого, что человек в его положении так не живёт, — сказал Морозов. — Мы его найдём и возьмём. И он это знает и не бежит. Стало быть, он рассчитывает, что мы ему ничего не предъявим, — или что он выторгует.

— Тогда и возьмём.

— Возьмём, — согласился Морозов. — Но прежде я хочу знать о нём всё, чего он нам не расскажет.

И вот тут дело качнулось в дурную сторону.

Двадцать третьего декабря, с утра, Дроботов пришёл в отделение и с порога, не снимая шапки, сказал:

— Митьки нету.

Морозов встал.

— Как нету?

— А так, — сказал надзиратель, и лицо у него было серое. — Я его третьего дня видал, у чайной. Он мне ещё поклонился. А нынче пошёл — нету. И вчера не было, и позавчера с вечера.

Искали двое суток — искали серьёзно, всем, что было: филёрами Свешникова, тропами Дроботова, через ночлежки, через дворников, через больницы и покойницкие.

Морозов вёл этот розыск сам и вёл его так, как вёл бы дело об убийстве человека с положением: расписал квадраты, разослал приметы по частям, поднял всех, кто был должен ему одолжение. Свешников, глядя на это, сказал только:

— Александр Петрович. Вы понимаете, что мы двое суток всем департаментом ищем беспризорного мальчишку, которого никто, кроме нас, не хватится?

— Понимаю, — сказал Морозов. —