Жрец Хаоса. Книга ХХ - М. Борзых

— Ещё бы они у них остались, — снова не выдержал я. — У них самих от скелетов шкафы ломятся, а они всё в наши нос совали. А что с отпрысками Светланы Сергеевны? Оттуда нам местью не грозят?

— Хвала богам, нет. Их предупредили, что залогом их репутации является наше добровольное молчание. Так что они вроде бы предпочитают не трогать нас и остаться узаконенными наследниками Лаврентия Светлова, чем нарваться и стать бастардами.

— На здравомыслие в этом семействе надеяться не приходится, — пришлось признать очевидное. — Тем более, что впереди ещё казнь.

Императорский кабинет в Кремле

Андрей Алексеевич сидел в кресле, откинувшись на высокую резную спинку, и смотрел на портрет отца. Тот глядел с холста молодой, полный сил, в парадном мундире с золотым шитьём и с неизменной полуулыбкой, которую Андрей помнил с детства.

В камине догорали поленья. За окном сгущались ранние январские сумерки, и снегопад, не утихавший весь день, наконец стих, оставив город укутанным в белое безмолвие. На столе перед императором лежала тонкая папка, которую Григорий Павлович Савельев молча положил ему после завершения заседания. Андрей Алексеевич открыл её только сейчас.

Три десятка дворянских фамилий и ещё почти полторы сотни простецов: лекари, санитары, сёстры милосердия, просто случайные люди, оказавшиеся в госпитале не в то время. Список погибших на Сахалине девятнадцать лет назад.

Он перевернул страницу. Против каждой фамилии — возраст, род занятий, оставшиеся в живых родственники. Против некоторых — пометка «дети», «престарелые родители на иждивении». Савельев знал своё дело.

Император захлопнул папку и поднял глаза к портрету.

— Теперь я, папа, понимаю, что ты говорил, — произнёс он негромко, вполголоса, словно собеседник и впрямь мог его услышать. — Помнишь, ты сказал мне: «Власть — это не только балы, красавицы, лакеи и юнкера. Это ещё и огромное бремя». Я тогда, помнится, фыркнул, подумал, опять отец со своими нравоучениями. А теперь понимаю. Потому что между тем, что правильно, и тем, что полезно для империи, лежит просто-таки пропасть. И над этой пропастью мне приходится балансировать и вступать в сделки с собственной совестью.

Он поднялся, подошёл к окну. Стекло холодило лоб.

С одной стороны — род Солнцевых. Единственный в империи производитель янтарных накопителей, без которых встанет половина армейских артефактов. С другой — род Угаровых. Три действующих архимага, четвёртый на подходе. И оба рода он должен удержать в равновесии, не обидев ни одного.

А ведь смерть дочери графа Солнцева, какой бы заслуженной она ни была, эту пропасть только усугубит. Солнцев не простит. Он слишком умён и слишком предан короне, чтобы пойти на открытую конфронтацию. Но где-то в глубине души, там, куда не дотянутся ни клятвы, ни приказы, там поселится холод. И этот холод будет вымораживать верность годами.

Хуже того: с официальной точки зрения казнь за мошенничество — наказание неправомерное. Суд, будь он публичным, в лучшем случае приговорил бы Светлану Сергеевну к каторге. Возможно, к пожизненной ссылке. Но не к смерти. А слово Угаровым он уже дал.

Значит, придётся подстраивать несчастный случай или инсценировать что-то ещё, чтобы официально тень не упала на род Солнцевых. Андрей Алексеевич уже видел заголовки газет: «Скончалась от сердечного приступа в камере», «Покончила с собой, не вынеся позора».

А ведь отец говорил и другое. «Тот, кто выносит приговор, должен его исполнять». Не перекладывать на палача, не прятаться за формулировками. Если решил — делай сам. По совести, Светлану Сергеевну он должен был бы сжечь собственной магией, несмотря на то что она женщина и несмотря на то, что за ней стоят Солнцевы. За три десятка дворянских фамилий. За полторы сотни простецов, чьи имена даже не попали в газеты.

И куда ни кинь — всюду клин. Угаровы вправе требовать отмщения. Солнцев будет всеми правдами и неправдами умолять заменить казнь на каторгу, лишение чинов, ссылку куда-нибудь, где о его дочери никогда не услышат. Но слово дано.

Размышления императора прервал осторожный стук в дверь.

— Войдите.

Дверь приоткрылась, и в кабинет заглянул Никита Сергеевич Железин, его бессменный камер-юнкер из самого первого набора, в который когда-то входил и Юрий Угаров.

— Ваше Императорское Величество, — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — К вам граф Солнцев. Без предварительной записи. Говорит, дело неотложное.

«А вот и то, чего я боялся», — мысленно отметил Андрей Алексеевич. Вслух же произнёс:

— Проси.

Солнцев вошёл. Он был в том же костюме, что и на заседании, но сейчас тот выглядел так, будто граф провёл в нём трое суток без сна: сюртук измят, шейный платок сбился на сторону, а на лацкане темнело пятно не то от пролитого вина, не то от крови. Лицо его, ещё утром багровое от гнева, теперь посерело и напоминало старый пергамент. Но взгляд был не сломленным.

Солнцев отсалютовал императору коротким кивком. На большее, кажется, не осталось сил, однако голос вопреки его внешнему виду звучал твёрдо:

— Ваше Императорское Величество, я знаю, что положено за то, что сотворила моя дочь. И знаю, что так или иначе кровь должна пролиться. Я к вам пришёл просить лишь об одной милости.

Император выпрямился в кресле. Он ожидал торга, мольбы, уговоров, чего угодно, только не этого спокойного, почти делового тона.

— Граф, — произнёс он медленно, — только не говорите, что вы хотите заменить собой дочь. Я не могу на это пойти.

— Нет, — Солнцев покачал головой, и в этом движении было что-то бесконечно усталое. — Я прошу у вас разрешения самому привести наказание в исполнение. Я прошу вас разрешить мне убить мою дочь.