Лекарь Фамильяров. Том 10 - Александр Лиманский

— Через полтора месяца у ваших петов начнут распадаться Ядра. Поверьте, я фамтех.

И, не оборачиваясь, пошёл к выходу.

Тишина за спиной стояла некоторое время. А потом её прорвало визгом:

— Да он!.. Вы слышали⁈ Это клевета! Слышите, вы все, это харассмент нашего бизнеса! Секьюрити! Зафиксируйте! Мы засудим! Ноунейм из будки! Не слушайте его, он токсик, у него абьюз и зависть!

Дверь мягко закрылась, дожав визг до тонкой щели, и уличный август смыл с меня их кондиционированный воздух.

Что я сейчас сделал, я понимал прекрасно, лучше любого их юриста. Публичное порочащее заявление конкурента, при свидетелях, под камеры, подарок в суд на блюдечке с золотой каёмочкой, они таким подарком воспользуются обязательно. И условие Гольдмана я помнил дословно, не вмешиваться в войну сетей.

Только я и не вмешивался в войну сетей. Я поставил диагноз вслух. Диагнозы, это моя работа, тут у нас с Давидом Марковичем разделение труда соблюдено буква в букву, и пусть их юристы поспорят с моим анамнезом.

Гольдман, разумеется, узнает об этом эпизоде к вечеру, у людей его калибра новости ходят быстрее курьеров. Что ж. Значит, к вечеру он узнает обо мне ещё одну вещь, которую лучше знать заранее, молчать при пациентах я не подряжался никому и никогда.

С улицы, через витринное стекло, холл просматривался как аквариум. Очередь не встала и не ушла, публика этого сорта не умеет уходить из мест, куда запись на три недели вперёд, это роняет самооценку.

Но брожение началось, я видел его невооружённым глазом. Дама с левреткой наклонилась с вопросом к соседке, соседка пожимала плечами и спрашивала дальше.

Мужчина с ирбисом развернулся к халатику, который же улыбался той самой улыбкой, с которой персонал говорит «сейчас уточню у старшего». Головы поворачивались, вопросы ползли по банкеткам, как трещина по стеклу.

Старший за конторкой уже прижимал трубку плечом и говорил быстро, глядя в мою сторону сквозь витрину, докладывал наверх, надо полагать. Пусть доложит. Пусть дословно.

Зерно легло в грунт. Полить его у этой публики найдётся кому и без меня.

А Саню я так и не нашёл, и нехорошо внутри становилось всё увереннее.

Соседняя дверь вела в кафе «У Марины», и я нырнул туда.

В кафе стоял послеобеденный отлив, две занятые столешницы, радио вполголоса. Олеся была за стойкой, увидела меня, и приветственная улыбка её съехала на первой же секунде, читала она меня без приборов.

— Саня не заходил?

— Нет. С утра не было. А что слу…

— Ищу. Слушай, можно я у вас стены посмотрю? Смежные, с той стороны. И подсобку.

— Иди, конечно, — Олеся приподняла доску прохода за стойку, пропуская. — Только там Марина котлеты крутит, скажи, что от меня, а то она с половником быстрая. Может мне с тобой пойти?

— Стой на месте. Ты тыл, тыл не бегает.

— Тыл хотя бы кофе сделает, — сказала Олеся мне в спину, и голос у неё был спокойный ровно настолько, насколько положено тылу при встревоженном командовании.

Марина при моём появлении действительно взвесила в руке половник, но опознала и вернулась к фаршу, проворчав в котлеты, что ходют тут целый день, как через проходную, то ящерицы, то доктора, житья от вас, соседей, никакого.

Смежную стену я прошёл ладонью, по старой привычке слушать руками, ладонь в моей профессии всегда была вторым стетоскопом. Стена была как стена, капитальная, старая, тёплая от кухни, за ней глухо, ни звука, ни лаза. Я прошёл подсобку насквозь, мешки, стеллажи, ящик лука, и упёрся в железную дверь, крашенную в три слоя, с засовом.

— Куда она?

— На хоздвор, — отозвалась Марина, не оборачиваясь. — Общий, на весь дом. Мусорка там, все чёрные ходы туда выходят, наш и этих, новых. Открыто, мы днём не запираем для поставок.

Собрался, Покровский. Дверь открылась легко.

Я толкнул дверь и вышел из котлетного тепла в глухой колодец заднего двора, серые стены на четыре этажа вверх, квадрат выцветшего неба, контейнеры, чей-то велосипед на цепи, ржавая пожарная лестница и чёрный ход соседей с новенькой стальной дверью, единственной новой вещью в этом колодце.

Во дворе было тихо.

Я увидел. Чёрт, зрелище было еще то…

Я стоял и смотрел, глаза мои, видевшие за две жизни всякое, лезли на лоб, потому что такого они не видели ещё никогда.

— Саня, а ну-ка быстро отошёл оттуда!

Саня не отвечал.

Мгновение, за которое я нёсся через двор, вместил в себя все худшие сценарии этого дня. На третьем шаге сценарии начали осыпаться, на пятом я разглядел детали, и к финишу от катастрофы осталось то, что осталось.

Картина была такая.

У стены «Эволюционариума», под новеньким наружным блоком вентиляции, из раскрытого воздуховода торчали ноги в знакомых кроссовках, они беспомощно шевелились в воздухе, пытаясь нащупать опору, и весь остальной Саня находился внутри трубы, откуда доносилось отчаянное бубнение.

Я выдохнул. Сердце, разогнанное до ста сорока ещё, начало сползать к рабочему ритму, и вместе с ним из меня выходил весь заготовленный на бегу арсенал, от сердечно-лёгочной реанимации до звонка в службы. Труба. Всего лишь мой ассистент, по пояс в чужой вентиляции, среди бела дня, в десяти метрах от их чёрного хода.

— Миха! — труба узнала мои шаги. — Миха, вытащи меня отсюда! Здесь воняет, не могу!

Тащить я не спешил. Много лет педагогики подсказывали, что удобнее возможности у меня не будет никогда, воспитуемый зафиксирован, внимателен и никуда не денется.

— Я тебе говорил ничего не делать?

— Говорил!

— Я тебе говорил не соваться к ним⁈

— Г-говорил!

— Я тебе говорил, что твоя дурная голова тебя до добра не доведёт⁈

— Говорил! Миха, родненький, тащи!

— Работаем на счёт три, — сказал я ногам. — Руки вверх, выдохни и не дёргайся, ты мне нужен целым, у нас завтра прием.

Я взял его за щиколотки, упёрся ногой в стену и потянул. Труба отдавала своего пленника неохотно, и на третьем рывке выплюнула его целиком, вместе с волной такого запаха, что у меня заслезились глаза, а голуби улетели с карниза четвёртого этажа всем составом и в этот двор, подозреваю, больше не вернутся.

Саня сел на асфальт. Выглядел он как человек, проигравший бой канализации, перемазанный, встрёпанный,