Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

Отец сидел неподвижно. Потом губы его шевельнулись.

— Чего ты хочешь, — выговорил он с трудом.

— От тебя? Ничего. — Александр сказал это скучающим тоном. — Ты слово не сдержал. С тобой дел я больше вести не намерен, потому что ты в торговом ряду покойник. Ты будешь жить свою тихую жизнь и больше не отсвечивать. Дела с родом Колычевых я стану вести через другого человека.

Он повернул голову.

— Фрол Акимович.

Фрол вздрогнул всем телом. В ушах зашумело, горница поплыла, и сквозь шум он слышал ровный голос, который переворачивал его жизнь.

— С этого дня весь торг, мельницы, записи, вся роспись рода ведёшь ты. Под моим доглядом. Жалованье тебе положит Синдикат, по чину приказчика первой статьи. Если покажешь себя хорошо, то я потом тебе долю дам. — Александр глянул на отца. — Сыну платить не зазорно, боярин. Это я так, к слову.

Жалованье. Фрол стоял с горящим лицом и держался за это слово, как давеча дед за жердину. Простое слово, приказчичье, он сам писал его в книгах тысячу раз. Всю жизнь он был при отце бесплатным рабочим, потому что сын, потому что «и так при деле». А чужой человек, которому он порушил дело, назначил его управляющим с жалованьем. Фрол боялся поднять глаза. Поднял. Напротив улыбался во весь рот Тимка, и Фрол поспешно уставился в стену, потому что защипало.

— Мальчишку… — отец встал, тяжело, по-медвежьи, опираясь о стол. — Сына над отцом ставишь⁈ В моём дому⁈ Да я его… Я с тобой не кончил говорить! — грянул отец ему в спину.

Александр развернулся. Шаг, второй, и ладонь его обрушилась на стол.

Грохнуло так, что подпрыгнул самовар. Лукашка выронил поднос, по горнице покатилась чашка.

— СЯДЬ.

Первый раз за весь день этот человек повысил голос, и Фрол почуял, как у него самого подогнулись колени, хотя кричали не ему. Отец сел раньше, чем успел решить, садиться ли, тело село само.

А Александр продолжил.

— Ты так и не понял, что сейчас здесь было. Объясню, один раз. Ты думаешь, мы с тобой торговались, и теперь ты догавкиваешь цену. Торга не было. Было помилование. За все твои заслуги тебя полагалось стереть как Мещерского. До пустого двора, до телеги с барахлом, чтобы ты по миру пошёл. И я бы стёр, мне не впервой. — Он наклонился через стол, ближе. — Усадьбу я тебе оставил не из жалости. Я оставил её потому, что твой старший сын теперь мой человек, а я не желаю, чтобы мой человек краснел за отца, живущего по чужим углам. Ты остаёшься под этой крышей его службой. Каждый твой тихий день оплачивает Фрол. Своей работой. Понял теперь, кто ты в этом доме? Пока сын служит — ты живёшь. Начнёшь ему гадить — платить за тебя станет нечем.

Отец смотрел на него снизу вверх. Потом кулаки его, всё ещё лежавшие на столе, медленно разжались. Он перевёл глаза на стол, на разбросанное серебро, на три своих монеты, и больше не поднимал их.

Фрол стоял ни жив ни мёртв. В горнице было так тихо, что он слышал, как капает из самовара на половицу.

В этой тишине отворилась дверь.

Степан въехал в горницу боком, скособочась, ухо его было зажато в чужих пальцах, а следом шагал русобородый дружинник, спокойный, как погожий день.

— Ай!.. Пусти… ухо ж…

— На сеновале сидел, — сказал русобородый. — За хомутами. Насилу выкопал.

Он разжал пальцы и остался у дверей. Степан выпрямился, красный, в сенной трухе, и увидел горницу. Чужих людей. Корнея с рукой на перевязи. Отца, который сидел в красном углу и молчал. Фрол смотрел, как с брата сходит краска.

— Рассказывай, — велел Александр.

И Степан сказал. Стоял, смотрел в пол и выдавливал из себя слово за словом.

— Я велел. Затворы Косой рубил, но велел я. И нож… нож тоже я. — Он поднял глаза на Корнея, и голос сорвался. — Прости, Корней Силыч. Я не хотел. Само получилось.

— Само, — повторил Корней и отвернулся.

Отец молчал, глядя на младшего сына.

— Теперь с тобой, — сказал Александр Степану. — На тебе кровь и разор. Платить будешь работой. Завтра с утра пойдёшь к Корнею Силычу — чинить затворы, которые порубил, и служить ему, пока сам не отпустит. Потом на дедову мельницу, ставить козлы и жёлоб. А когда мельники решат, что с тебя хватит, поедешь к Вяземским, на службу. Там таких, как ты, приводят в разум быстро. Дружков твоих соберут сегодня же. Пойдут с тобой.

— Батюшка… — Степан повернулся к отцу.

— Делай, что велено, — сказал отец, не поднимая головы.

Александр взял со стола перчатки.

— Прощай, Аким Захарович. Живи в усадьбе. В дела не лезь. Если проштрафишься — второго разговора у нас не будет.

Он пошёл к дверям, и за ним потянулись остальные. Савва у порога повернулся к образам, перекрестился и поклонился, как при входе. Фрол шёл последним.

У самых дверей русобородый дружинник пропускал выходящих. Потом обернулся к красному углу и неторопливо снял шапку.

За спиной у Фрола поднялся отец.

Фрол оглянулся. Отец стоял, вцепившись обеими руками в столешницу, и смотрел на русобородого так, словно у того над головой занялся пожар. Лицо белое, губы шевелятся, а звука нет. Фрол проследил его взгляд. Высокий лоб, спокойные серые глаза. Где-то на дне памяти шевельнулось. Он видел это лицо. Видел тысячу раз, каждый торговый день. На серебре. На каждом рубле, который проходил через его руки.

— Гх… — отец не выговорил. Попробовал снова, одними губами. — Государь…

И Аким Захарович Колычев рухнул на колени.

Ухо Всеволод держал двумя пальцами, как учил его когда-то дядька-пестун. Не порвёшь, но и не вырвешься, хоть весь наизнанку вывернись.

Ухо было степаново и сыскалось на сеновале, за хомутами. Долго искать не пришлось. Дворня на вопрос о младшем барине дружно уставилась в землю, только конюшонок не удержал глаз и покосился на сенной сарай. Этого хватило. Всеволод прошёл через чужой двор, никем не узнанный, разворошил сено и выволок на свет здоровенного детину, который спросонья даже замахнулся на простого дружинника. Пришлось брать за ухо. За ухо они все смирные, что недоросли, что воеводы.

Теперь они стояли в сенях, у приоткрытой двери в горницу, и ждали.

—