Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

бы на моём месте сидел другой человек… — я дал этому повисеть, — … вы с батюшкой уже кормили бы рыб. Лавки твои отошли бы Сычу за долги, которых он бы вам насчитал. А Степана твоего нашли бы в лесу, и никто бы даже не искал, кто его туда положил. Вот игра, которую ты затеял, Фрол Акимович. Ты просто доски не видел, по которой ходил.

В избе было слышно, как на улице гомонит народ. Фрол сидел белый и смотрел на меня, как в прорубь, из которой его только что вытащили. До него доходило. По-настоящему, до печёнок, со всем опозданием этих суток. Парень понял наконец, с кем воевал, пока воевал с Тимкой. Дед в красном углу сидел не шевелясь. Тимка смотрел на меня и, кажется, тоже видел что-то новое, хоть и знал меня дольше всех.

Вот теперь было можно, потому что воспитательный момент закончился.

Я откинулся назад и заржал.

В голос, по-настоящему, до слёз. Напряжение, висевшее в избе, лопнуло, как пережатая струна, и все уставились на меня с одинаковым выражением, проверяя не тронулся ли я умом с дороги. Дед привстал. Лоренцо на всякий случай заулыбался всем лицом, хотя ничего ещё не понимал. А я смеялся и никак не мог остановиться, потому что вся эта возня наконец сложилась у меня в голове в одну картинку, и картинка была до слёз знакомая.

Обделённый наследник, который строит своё дело на ворованные, потому что отец не видит в нём человека. Упрямый мальчишка, который вместо поклона строит колесо. Два щенка, вцепившиеся друг в друга, и каждый уверен, что воюет с чужим, а подорвались оба на одном дураке с топором.

— Вы молодцы, — сказал я, отсмеявшись.

Тишина стала недоумённой.

— Чего?.. — осторожно спросил Тимка.

— Молодцы, говорю. Оба. Воевали хорошо. — Я обвёл их глазами, Тимку и Фрола, по очереди. — Ты, Фрол, воевал умно, без разбоя, принудить пытался. Молодец. Хватко воевал, с расчётом на три хода. А ты, Тим, под его удавкой за две недели построил то, до чего иные артели десять лет идут. Тебя душили, а ты рос. Щенок сцепился со щенком, и это правильно. Так зубы и растут, других способов нет.

— Так ведь… — Фрол смотрел на меня, ничего не понимая. — Я же против вас…

— Ты не против нас воевал, ты за своё дрался. Это я отличаю. — Я встал, прошёлся по избе, половицы у деда скрипели знатно. — А теперь урок, щеглы. Один на двоих, запоминайте. Вы оба играли красивую партию. Ходы, расчёты, контрудары, любо-дорого смотреть. Но не учли, что все красивые партии на свете заканчиваются одинаково. Приходит один дурак, которому правила не писаны, и смахивает доску на пол. Вся ваша стратегия стоит ровно до первого дурака. И беда твоя, Фрол, не в том, что ты воду запирал. Воду ты запирал грамотно. Беда твоя в том, что дурак жил с тобой под одной крышей, ел с тобой за одним столом, и ты за ним не уследил. Знал, что печь с открытой заслонкой, и ушёл из дому.

Фрол закрыл глаза. Вот это попало глубже всего, глубже рыб и глубже Сыча, потому что это была правда, которую он знал сам.

— А кстати, — сказал я буднично. — Батюшка-то твой где? Ночь прошла, день к обеду. У него пруд спущен, мельник порезан, младший сын в бегах. Где Аким Захарович?

Фрол открыл глаза.

— Вернулся наверное под утро. Нарочный ему всё передал. — Он сглотнул. — Не приехал.

— Не приехал, — повторил я. — Понятно.

Мне и правда было понятно. Понятно настолько, что обсуждать тут стало нечего. Человек, которому сообщили о беде на его земле, о крови на его мельнице, о войне под его именем, повернулся на другой бок. Либо гордыня до неба, либо он до сих пор думает, что это мельничные дрязги, недостойные боярских сапог. Проверим, что из двух.

Я начал собираться. В избе зашевелились.

— Так. — Говорил я уже на ходу. — Дед Велишка, ты мне нужен, потому что твоя мельница понесла урон. Тимофей — эмиссар, пострадавшая сторона. Лоренцо — со мной. Корнея забираем с подводой, пусть рука его при всех скажет то, что сказала здесь. Ты, Фрол Акимович, едешь тоже. Остальные остаются, деревню стеречь.

— Куда едем-то, мил человек? — спросил дед, хотя по глазам было видно: знает.

— К Колычевым, хозяин. — Я толкнул дверь, и в избу ворвалось солнце. — Батюшка не едет к беде. Значит, беда поедет к батюшке.

Верёвок не было.

Фрол ждал их с того часа, как Веверин объявил сборы. Ждал, что отберут коня, что поедет он под присмотром, между двух топоров, как возят татей на правёж. Вместо этого ему молча вывели его же коня, поправили подпругу, и десятник кивнул: езжай, мол, в середине. Никто не стерёг его всю дорогу. Стеречь было незачем, бежать Фролу было некуда, и тот, рыжий, понял это раньше самого Фрола.

Колонна растянулась по тракту так, что хвост терялся за поворотом. Впереди шли дружинные, которых в деревне звали вяземскими. Двое из них в недобрый вечер стояли за спиной Тимофея с голым железом. Ехали они молча и строй держали без всякой команды, словно думали одной головой. За ними ехал Александр с Тимофеем и южанином, следом катилась подвода, где сидели рядом Корней с дедом Велишкой, а корнеевы сыновья шли верхами по бокам. Дальше держался ещё десяток конных, справных, одетых просто, только Фрол, сколько ни приглядывался, так и не понял, чьи они. А замыкали поезд полтора десятка монахов, в тёмном, при оружии, и лица у всех были одинаково спокойные. Про владычников Фрол с детства слыхал всякое, а вблизи видеть не доводилось. Теперь довелось. Он старался в их сторону лишний раз не оборачиваться, потому что от такого спокойствия делалось зябко.

Зачем столько народу, он не понимал. На мельничную ссору такой силы не собирают. А что собирают под такую силу, Фрол додумывать себе запретил.

Думалось вместо этого о другом, и эти мысли грызли его всю дорогу.

Нынче утром, в дедовой избе, когда он уже попрощался со всей своей жизнью, Александр сказал ему три слова. Воевал чисто, хватко. Сказал спокойно, без насмешки. А потом вообще похвалил. И Фрол теперь вёз эти слова с собой, перекатывал их,