Бабник. Назад в СССР 4 - Роман Фабров

Что тут скажешь? Я и сам не слишком понимал, какого чёрта тогда полез в драку. Хотя, если уж начистоту, особого выбора у меня не было.

Вместо ответа я осторожно обнял её за талию и притянул к себе.

— Не виноват я, — так же тихо прошептал я. — Просто так получилось. Само собой.

— Дурак! — выдохнула Никонова и легонько толкнула меня в грудь.

Но договорить она не успела. В дверь кабинета постучали.

Мы оба мгновенно отпрянули друг от друга, словно нас застукали за чем‑то совершенно неприличным. Светлана Андреевна поправила блузку, одёрнула юбку и быстро вернулась за стол. Когда раздался повторный стук, она уже выглядела как образцовый партийный работник, готовый обсуждать очередные вопросы воспитания советской молодёжи.

— Войдите! — произнесла она совершенно обычным деловым тоном.

Дверь открылась, и на пороге появилась её помощница. Лида? Люда? Честно говоря, я уже успел забыть, как её зовут, да и выяснять это в данный момент было совершенно ни к чему.

— Светлана Андреевна, к вам пришли, — сообщила девушка, заглянув в кабинет.

— Хорошо, зови, Людочка, — кивнула Никонова.

Я решил, что лучшего момента для того, чтобы покинуть её кабинет без лишних расшаркиваний, всё равно не представится.

— Ну, я тогда пошёл. Спасибо за путёвку, Светлана Андреевна. И за инструменты тоже… В смысле, за обещание поговорить.

Она бросила на меня быстрый взгляд, в котором снова мелькнуло что‑то тёплое, и едва заметно улыбнулась.

— Иди уже, Лёшка. И смотри у меня, береги себя!

— Постараюсь, — ответил я и направился к двери.

Кивнув на прощание помощнице, я выскочил в коридор и прикрыл за собой дверь.

Только оказавшись снаружи, я увидел какого‑то толстого дядьку в костюме, который в этот момент застёгивал свой портфель. Он на меня не обратил внимания, так как стоял ко мне спиной, и я благополучно поспешил на выход.

Едва я вернулся домой, как на меня тут же насели родители. Видимо, новость о том, что их больного сына зачем‑то вызывали в райком, успела порядком взбудоражить всё семейство.

— Лёша, зачем тебя в райком вызывали? — первым делом поинтересовался отец, отложив газету. — Ты же вроде ещё до конца не оправился. Тебе отдыхать положено, а не по кабинетам шастать.

Мама тоже оторвалась от своих дел и вопросительно посмотрела на меня. Пришлось рассказывать. Я не стал из себя строить партизана, тем более особо и скрывать‑то было нечего. Поведал своим предкам про интервью для районной газеты и про то, как Светлана Андреевна решила сделать из меня комсомольского героя. А под конец достал из кармана конверт и положил его на стол.

— А вот это — самое интересное. Путёвка в санаторий на целую неделю.

Мама тут же схватила конверт и полезла внутрь. Отец заглянул ей через плечо, присвистнул и покачал головой.

— Ничего себе, Поль! Да это же тот самый санаторий, куда наш главный инженер в прошлом году ездил. Ему путёвку от парткома выделили, так потом ползавода возмущалось: одним всё, другим — ничего! Чуть до драки не дошло. Даже директору, Виктору Терентьевичу, пришлось вмешиваться, чтобы рабочих успокоить.

Он ещё раз посмотрел на путёвку, потом на меня и развёл руками.

— А тебе, Лёшка, просто так: хоп — и пожалуйста, уже едешь. Как‑то несправедливо это. Как считаешь?

Я даже не сразу нашёлся, что ответить. Вроде бы отец просто рассуждал вслух, но тон у него был такой, будто я лично обошёл очередь из заслуженных работников и нахально забрал у них из‑под носа последнюю путёвку.

Однако мама быстро нашла, что на это сказать.

— Олег, если ты так считаешь, тогда я сама поеду! — заявила она, выпрямившись. — Давно не отдыхала. Возьму в отделе отпуск за свой счёт и рвану на недельку. Буду процедуры там разные принимать. — Она мечтательно закатила глаза. — А то всё дом да работа, работа и дом! Устала я.

Вот тут до батиного сознания, похоже, наконец дошло, что он слегка перестарался с рассуждениями о какой‑то справедливости. Причём расплачиваться за свои слова ему предстояло самым неприятным образом — целую неделю обходиться без жены.

— Полина, ну ты чего? — тут же пошёл он на попятную. — Так ведь нельзя! А кто дочку по утрам в садик водить будет? Я же ухожу ни свет ни заря, а у нашей бабушки колени болят. Ей тяжело каждый день туда‑сюда бегать.

— А что, мне теперь нельзя просто съездить и отдохнуть? — мама упёрла руки в бока. — Ты же сам только что говорил, что Лёшке дали эту путёвку несправедливо!

Отец открыл рот, но, судя по всему, подходящих аргументов не нашёл. Он бросил на меня выразительный взгляд, словно надеялся, что сын сейчас вмешается и спасёт его положение.

Не тут‑то было!

Мама тоже посмотрела на меня, только в её глазах читалась просьба о поддержке. Вот только я прекрасно понимал, что любое брошенное сейчас мною слово может обернуться дополнительными обязанностями. А мне, между прочим, врачи рекомендовали покой.

— Не‑не‑не, — сразу поднял я руки. — Меня в это дело не впутывайте. Я больной человек! Мне ходить запрещено, мне ещё пару месяцев минимум в койке лежать надо, как врачи велели. У меня, между прочим, прямо сейчас боевые раны опять ныть начали!

Я для убедительности даже приложил ладонь к животу и скорчил страдальческую гримасу.

Мама посмотрела на меня, потом на отца и вдруг всплеснула руками:

— Ой, ну и дураки вы оба у меня!

Она положила конверт обратно на стол и сказала:

— Да я же пошутила! А вы вместо того, чтобы меня поддержать, сразу начали делить, кому куда ехать и кто кого в садик поведёт! А должны были сказать: «Езжай, Полина, хоть на две недели!» — передразнила она нас обоих. — «Мы тут сами справимся без тебя!» А вы…

Она махнула рукой, не договорив, и ушла на кухню.

Отец проводил её взглядом, потом медленно повернулся ко мне.

— Ну вот, Лёха. И чего мы добились?

Я посмотрел на конверт и тяжело вздохнул.

— Справедливости, пап. Ты же сам этого хотел.

Батя