Эксперимент вне расписания - Елена Валериевна Горелик
Толпа ахнула. По рядам прокатился ошеломленный, восторженный ропот.
— Станки и земля — державные! — гремел Петр, входя в раж. — А директоров и заводчиков, кои смеют саботаж чинить и войну тянуть ради корысти — я лично велю в железа заковать и в окопы под немецкую шрапнель отправить! Пусть своей шкурой почуют, каково без снарядов сидеть!
Оглушительный, первобытный рев восторга разорвал тишину цеха. Шапки полетели в воздух.
— Любо-о-о-о! — орали литейщики. — Вот это царь! Вот это по-нашему!
— Тихо! — Петр поднял кулак, и цех мгновенно смолк. — Но и с вас спрос будет не по-старому! Отныне на каждом заводе учреждаю государевы Рабочие комитеты! Из лучших мастеров! Из честных людей! Кузьмин — будешь старшим от литейщиков!
— Я, государь?.. — растерялся мастер.
— Ты! И еще пятерых толковых выберите от каждого цеха! Ваш комитет будет глядеть за сырьем, за качеством литья и за заводской кассой! Коли увидите, что директор шельмует или негодное на фронт гонит — доносить мне лично через поручика Воронова! Но ежели… — Петр сузил глаза, и взгляд его стал беспощадным, — ежели хоть один станок встанет по лености… ежели стачку вздумаете затеять в разгар баталии — сам приеду и за ребро повешу! Заводам стоять нельзя! Снаряды нужны фронту, как воздух! Будут снаряды — будет Россия! Не будет — всех нас германец в лапти обует и рабами сделает! Дадим снаряд армии, мастера?!!
Цех ответил таким сокрушительным, яростным ревом, от которого задрожали кирпичные стены:
— Дади-и-и-им! Все отдадим, батюшка! До капли! Работать будем в три смены! За Петра! Вива-а-а-ат!
Тысячи рук тянулись к исполину. Мастеровые плакали, смеялись, крестились на заводские образа. Агитатор-подпольщик, вжавшись в чугунный лафет, в ужасе смотрел, как воскресший самодержец за пять минут выбил почву из-под всей социал-демократической пропаганды, возглавив рабочую стихию и направив ее железную мощь на спасение империи.
Петр стоял среди этого бушующего человеческого моря, тяжело дыша, с гордой, хищной улыбкой творца. Первый бой за тыл был выигран. Впереди было главное испытание — Ставка.
Интерлюдия. 1915 год.
— Вы переоценили его архаичность, мой дорогой. Слишком переоценили.
В полутемной гостиной с окнами на Мойку пахло дорогим виргинским табаком и лучшим виски. За двойными шторами тихо шелестел петроградский снегопад. Двое у камина сидели в глубоких кожаных креслах, не зажигая электричества: лица тонули в густой тени, лишь в стеклах очков того, что сидел слева, зловеще тлели отсветы березовых углей.
— Мы исходили из законов исторической инерции, — сухо отозвался второй. — Личность не способна перепрыгнуть два столетия умственного развития. Мы ожидали увидеть восточного деспота. Азиатского сатрапа с замашками голландского боцмана. Он должен был устроить здесь бойню: пороть дворян, стричь бороды рабочим, силой загонять обывателей в окопы и вернуть подушную подать. При таком раскладе столица взорвалась бы через три недели. Нам оставалось лишь вовремя направить штыки гарнизона к Зимнему дворцу.
— А вместо этого? — первый усмехнулся, и в тишине сухо звякнул хрусталь о графин. — Вместо кнута и шпицрутенов этот… голем вчера стоял на лафете в литейном цехе Путиловского и говорил с пролетариатом так, будто сам состоит в марксистском кружке. Рабочие комитеты! Контроль над прибылями директоров! Хлеб по твердым ценам! Вы понимаете, что он сделал? Он уничтожил тезисы социал-демократов за несколько минут. Рабочие готовы жрать пустой овес и лить пушки круглосуточно, потому что им кажется, будто во главе страны встал такой же слесарь, как они сами.
— Это феноменальная адаптивность хищника, — глухо уронил второй. — Он не вникает в теории, а чует нерв эпохи. Индустриальная война для него — та же Саардамская верфь, только с паровыми турбинами.
— И именно поэтому он смертельно опасен, — первый подался вперед, и полоса каминного света выхватила тонкие, холеные пальцы дипломата. — Вся эта война, черт побери, была затеяна не для того, чтобы русские получили современные заводы и вышли к Босфору на собственных дредноутах. Если он мобилизует промышленность и вытрясет казнокрадов из министерств, через два года на востоке поднимется бронированный колосс, которого мы не сломаем ни займами, ни блокадой. Карты будущего мира придется сжечь.
— Ваши предложения?
— Распутин был легкой мишенью для вербовки, но этот… его не запугать скандалами в прессе и не купить концессией. Он мыслит категориями победы и государства. А значит — только физическое устранение. До того, как он доберется до полевой армии. Яд, пуля, крушение поезда… Выбирайте инструмент, мой друг. Но этот плотник должен вернуться в могилу. Окончательно.
Часть III. Поезд на Барановичи
Императорский литерный поезд рассекал морозную мглу Северо-Запада, уходя в сырые белорусские леса.
Тяжелый локомотив серии «С» с четырьмя спаренными осями бешено пожирал версты, выбрасывая в низкое, набрякшее снегом небо снопы ослепительных искр и клочья угольного чада. Позади паровоза мягко покачивались на рессорах двенадцать темно-синих вагонов первого класса с золочеными двуглавыми орлами на массивных бортах: салон-вагон государя, вагон-столовая, бронированная связная станция полевого телеграфа и спальные покои свиты.
Внутри этого дворца на колесах всегда царила священная, заведенная десятилетиями тишина. Здесь полагалось ступать неслышно по глубоким бухарским коврам, говорить вполголоса, пить чай из фарфоровых чашек с вензелями и сохранять на лицах выражение благоговейной, меланхолической отрешенности от грешной земли.
Но в этот день, 4 февраля 1915 года по старому стилю, поезд больше напоминал осадный форт в разгар бомбардировки.
Двери между вагонами хлопали каждые пять минут. По ковровым дорожкам, поднимая сапогами снежную кашу с тамбуров, непрерывно сновали кондукторы, замасленные железнодорожные техники, фельдъегеря с кожаными баулами и бледные поручики Генерального штаба. Пахло не лавандой и французскими сигаретами государя — по коридорам гулял едкий дух солдатской махорки, карболки, горелой изоляции телеграфных аппаратов и сырой овчины.
В просторном штабном вагоне, из которого по приказу Петра безжалостно вышвырнули бархатную мебель и чайные столики, стоял непрерывный, пулеметный стрекот аппаратов Юза и Морзе.
— Еще ленту! Давай сюда сводку по Двинскому узлу, недоумок! — гремел из-за широкого стола хриплый, прокуренный бас.
Петр сидел посреди вагона на простом деревянном табурете, поджав под себя длинные, жилистые ноги в тяжелых юфтевых сапогах. На нем был тот же темный суконный сюртук преображенского офицера, расстегнутый у ворота. На животе под холщовой рубахой все еще стягивал плоть тугой бандаж, придерживавший свежий, багровый рубец после федоровского скальпеля. Рана при каждом резком повороте корпуса отзывалась тупой, дергающей болью, но царь лишь