Великий Кузнец - 1 - Анри Олл

— Крепкая работа, — пробормотал он себе под нос. — Железо не гнутое, дерево выдержанное… Хороший щит. А топоры?

Он перешёл к стойке с топорами: боевыми и рабочими. Игнат взял один топор с широким лезвием и длинной рукоятью, покрутил, проверяя как насажен топор на древко.

— Тоже добротно. Сколько за щит и топор вместе?

Аня на секунду задумалась.

— Щит — одна золотая и пять серебряных. Топор — одна золотая и восемь серебряных. Вместе… — она быстро прикинула. — Пусть будет две золотых монеты ровно. Но это хорошая цена, учитывая качество. Отец сам их выковал.

Игнат почесал бороду, видимо, он случайно выбрал одни из самых дорогих и качественных образцов.

— Хорошая цена, не спорю, но денег при себе столько нет. Приценюсь пока. Схожу, посчитаю что в кошельке, может вернусь через пару дней. Обещаешь не продавать?

Аня улыбнулась.

— Обещаю отложить на пару дней. Если кто спросит, скажу, что зарезервировано.

— Дельная девушка, — Игнат широко улыбнулся. — отец молодец, что такую дочь вырастил.

В этот момент из цеха донёсся звон молота: несколько резких ударов, потом затишье. Тяжёлые шаги, и из задней двери появился сам Железнов. Он вытирал руки о фартук, его лицо было красным от жара горна, пот блестел на лбу. Увидев посетителей, он остановился, оценивающе оглядел четвёрку авантюристов.

— Гости, значит? — его хриплый голос прозвучал не недовольно, скорее с любопытством.

Борис первым шагнул вперёд.

— Борис Каменев, мастер Григорий. Железный ранг. Мы сопровождали караван и вашего ученика Яра из деревни полтора месяца назад.

Григорий кивнул, его серые глаза скользнули по лицам пришедших, задержались на оружии за их спинами: лук Льва, мечи на поясах Бориса и кинжалы Катерины, топор Игната.

— Значит, вы те самые, кто довёз парня целым? — он усмехнулся. — Хорошая работа. Яр толковый, учится быстро, будет мастером, если не сдастся.

— Не сдастся, — уверенно сказал Лев. — У него есть то, что многим не хватает терпение и усидчивость.

Григорий хмыкнул с одобрением.

— Терпение и усидчивость — треть кузнечного дела. Вторая треть — четкие и уверенные удары молота. — Он посмотрел на парадный клинок на стене, потом снова на гостей, промолчав о оставшейся доли кузнечного дела. — Приходите на фестиваль «Мастера Огня и Металла», болеть за Яра, если будете в городе. А теперь простите, мне пора вернутся к работе, Яр, заканчивай тут и присоединяйся, нужна твоя помощь.

Борис кивнул Ане, аккуратно убравшей стрелы и кинжалы в холщовый мешок, и повернулся ко мне. Лицо его на мгновение смягчилось: едва заметно, но я поймал этот момент.

— Почти забыл, — негромко сказал он, доставая из-за пазухи сложенный вчетверо конверт из плотной бумаги. Углы помяты, на сгибах тёмные пятна: то ли от дорожной пыли, то ли от дождя. — Василий передал, сказал, что это тебе.

Я взял конверт обеими руками, бумага была тёплая от тепла его тела. Сверху крупными неровными буквами выведено: «Яру Громову, ученику кузнеца Григория Железнова, Аргонис». Под адресом маленькая приписка знакомыми округлыми буквами: «От мамы».

— Спасибо, — выдохнул я, прижимая письмо к груди.

Борис коротко улыбнулся одним уголком рта.

— Береги себя парень и слушай мастера.

Катерина помахала мне на прощание, Лев кивнул, Игнат гулко хлопнул ладонью по дверному косяку.

— Ещё увидимся, рыжий! — бросил сам рыжий он через плечо.

Дверь за ними закрылась. Аня смотрела мне в спину с лёгкой улыбкой, но ничего не сказала. Я сунул письмо за пояс: там оно «жгло» кожу через рубаху весь остаток дня.

Вечер прошёл в привычной рутине. Григорий велел мне разобрать инструменты: разложить напильники по размерам, протереть маслом тиски, проверить запас угля. Я работал быстро, но письмо в поясе не давало сосредоточиться. Руки делали привычное, а мысли улетали в Зорень к маленькому дому с резными ставнями, к вязанке дров у крыльца, к запаху маминых пирогов.

Ужин прошёл тихо. Аня подала гречневую кашу с салом и луком, чёрный хлеб, кружку молока. Григорий рассказывал о том, как завтра начнёт подгонять рукоять будущего церемониального меча, нужно добиться идеального баланса, чтобы клинок «пел» в руке.

Я кивал, жевал, слушал вполуха, конверт под рубахой все ещё казался горячим.

Когда мастер закончил есть и ушёл в кузню проверить хорошо ли погас горн, Аня посмотрела на меня и тихо спросила:

— Письмо от родных?

Я кивнул.

— Прочитаешь перед сном?

Снова кивнул. Она убрала посуду, не задавая больше вопросов.

Моя комната под крышей была маленькой, но своей. Узкая кровать, сундук для одежды, окошко: сквозь него сейчас лилось тусклое бордовое сияние позднего вечернего кристалла. Я зажёг свечной огарок на подоконнике, сел на край кровати, достал письмо.

Конверт открывался неохотно: бумага разбухла от влаги, видимо, попала под дождь в пути. Внутри лист такой же плотной бумаги, сложенный вдвое. Почерк мелкий, старательный, буквы выведены тщательно: мама училась писать уже взрослой, и каждая строчка давалась ей тяжело. Мог написать и отец, но, видимо, она хотела сделать это сама.

Я развернул лист. Свет свечи дрожал, буквы плясали.

* * *

Яру, сыночку моему любимому.

Пишу тебе эти строки и руки трясутся. Думаю, хорошо ли там тебе, сыт ли, тепло ли спишь. Город большой, страшный, наверное. Ты там один среди чужих людей, и сердце моё болит от этого. Но знаю, что ты сильный, умный, что мастер Григорий хороший человек: отец твой говорил, что лучше товарища не найти.

Письмо твоё с гвоздём пришло. Караван Василия остановился в Зорене на день, его помощник передал мне конверт. Отец держал гвоздь в руках долго, читал твои слова, и глаза у него были влажные, я заметила, хоть он и отворачивался. Потом положил гвоздь на полку рядом с самым ценным, что у нас есть. Говорит, что это память о том, как его сын стал настоящим мастером.

Соседи расспрашивали меня обо всём: как ты там, что пишешь, сыт ли, обижают ли. Я пересказала твоё письмо слово в слово. Отец сказал: «Григорий научит парня толку. Железнов — кузнец от бога» и добавил, что гордится тобой.

Отец бывает смотрит на дорогу по утрам, будто ждёт. Мы все соскучились, сынок. Дом без тебя будто пустее стал.

Я пеку твои любимые