Системный рыбак 16 - Сергей Шиленко

— Птица? — спросила старшая, задрав голову.

— Ага, босая, — ответила младшая из таза.

Мальчишка-разносчик позже всем рассказывал про босой силуэт, который перемахнул разрыв между ярусами. Там скала расходилась, и вниз, к воде, уходил открытый водосброс шириной в двенадцать шагов. Над ним висел узкий служебный мосток, по которому страшно идти даже одному. Силуэт оттолкнулся от парапета, перелетел водосброс и приземлился на крышу склада. Черепица хрустнула и просела под пятками, на кровле осталась цепочка вмятин.

— Мам, а кто это был? — спросил мальчишка.

Мать проводила силуэт взглядом и промолчала. Снизу по улице поднимался гул, камни под ногами подрагивали.

У ворот верхнего яруса двое стражников резались в кости на перевёрнутом ящике.

— Средний этап, — сказал один, не поднимая головы. — И ведь не по главному подъёму пошёл, там людишки Клейнов с утра стоят и никого наверх не пускают. По водосбросу, что ли, скакал?

— Куда ж он так?

— На арену, куда все сегодня. Клейновский щенок против повара, полгорода ставки поставило. Три к одному на зверей Клейнов, между прочим.

Следом по мостовой ударил порыв ветра, сорвал с ящика кости и покатил их по плитам…

— Да что же это за безобразие такое⁈..

Чаша арены гудела.

Кольца ярусов заполнились до последнего ряда, люди сидели на ступенях в проходах и свешивались с барьеров лож. Внизу по кругу горели факелы. На загривке поджарого белого волка с ледяной кровью серебрился иней. Панцирный медведь по кличке Гроза был ростом с двух человек, а его спину закрывали костяные пластины. Серый горный барс, единственный из троих, не стоял смирно — нервно ходил вдоль отметки и косился на трибуны.

Леопольд Клейн-младший стоял перед своими зверями в новом халате. Талию стягивал серый пояс внешнего ученика секты Железной Своры, а на груди висела костяная бляшка с железной пастью. Леопольд самодовольно улыбался.

— Где он? — крикнул он, разводя руками. — Где мой грозный противник? Где личный ученик великого Игниса?

Трибуны ответили свистом.

— Может, у него рыба подгорела!

— Может, он вплавь добирается!

Леопольд поднял ладонь, прося тишины, и получил её быстрее, чем ожидал. Он покосился на ложу за спиной, где рядом с отцом сидел человек в песочном костюме, и уверенности у него прибавилось.

— Я скажу вам, где он. Он не придёт. Рыбой торговать и языком чесать в своём кабаке легко. А вот выйти на песок у него кишка тонка. Он трус, господа. Неделю назад хвастался, а сегодня спрятался под причалом.

Бертрам Ковач, распорядитель боёв, служивший арене двадцать два года, сверился с бронзовым хронометром. Он терпеть не мог, когда владельцы говорят с трибунами вместо него.

— Дом Винтерскай вызывали к песку трижды, — сказал он без эмоций. Чары арены донесли его слова до последнего ряда. — Третий сигнал уже прозвучал. Даю дому Винтерскай десять секунд. Если владелец или его поверенный не появятся, дом Винтерскай проиграет, а ставка уйдёт дому Клейн.

В ложе Лирмонтов поднялась Селеста Холмс и вцепилась в перила. Место рядом с ней, где полагалось сидеть наследнице дома, пустовало.

— Десять, — начал Ковач.

Букмекер у выхода уже тянулся тряпкой к своей доске.

— Девять. Восемь.

Клэйн у нижнего барьера рычал что-то про перекрытый подъём и про то, что всех своих завернули внизу.

С каждой секундой Леопольд улыбался шире и поглаживал Осколок Небосвода на поясе.

Где он там, этот повар? Пусть опаздывает. Маска уже почти в руках. Потом старший Скарн вручит пояс внутреннего ученика и проведёт Леопольда в лучшие питомники секты. Чёрный скорпион отправится в поместье Клейнов. Ради всего этого зверям даже драться не придётся.

К середине отсчёта смех на трибунах стих. Две тысячи человек смотрели на пустой проход.

Тугая повязка заставляла Рейнара держать спину прямо. Он сказал в наступившей тишине:

— Он придёт.

Ковач поднял взгляд от хронометра.

— Три. Два…

ГРОХ!

Служебная дверь под восточной трибуной слетела с петель, пролетела над ареной и воткнулась ребром в песок. В проёме среди оседающей пыли стоял босой парень в мокрой рубахе, с удочкой за спиной и серым котом на плече.

— Один, — договорил судья и закрыл рот.

Вообще-то дверь я сносить не собирался.

Главный подъём люди Клейнов перекрыли с самого утра, поэтому наверх я шёл по крышам и через водосброс, а у служебного входа меня узнали раньше, чем я открыл рот: сторож распахнул створку сам и заорал в глубину коридора, что дом Винтерскай явился. Острогу я развеял там же, на лестнице: на песок с оружием не пускают, а спорить с уставом мне было некогда.

На последнем пролёте тормозить было поздно. На среднем этапе развития старый расчёт силы давал сбои. Чуть сильнее оттолкнулся, и вот результат — выбитая створка торчит в песке. К новому телу ещё привыкать и привыкать.

Двое служащих тут же побежали уносить створку с поля. Ну да, счёт за дверь мне точно выставят. Впрочем, цель оправдывала издержки.

Я шагнул на песок.

Нескольких секунд хватило, чтобы оценить обстановку. Главная чаша города, самая большая из трёх, была забита под завязку. Тысячи две зрителей, если считать стоячие места в проходах, и все они сейчас молчали.

По краю поля мерцали руны защитного барьера, у дальней стены темнели ворота в звериные коридоры. Слева был размечен командный пятачок для владельца, справа отдельным квадратом стоял судья с бронзовым хронометром в руке.

А в центре, шагах в двадцати, меня ждал Леопольд Клейн-младший со своим зверинцем.

Зверинец у него подобрался что надо. Волк с ледяной кровью, сухой и злой, той же породы, что зверь Касьяна, но помоложе. Медведь с костяными пластинами по хребту, из которого вышло бы полторы тонны чистого мяса. Горный барс со скверным характером, который на хозяина вообще не смотрел.

Против них у меня на плече сидел серый кот. Дину я ещё на подъёме убрал в пространство питомцев, чтобы не трясти на бегу, и энергия сразу потекла из резерва на её содержание.

Рид спрыгнул. После приземления он сладко потянулся, выгнув спину дугой. Судя по довольной морде, он предвкушал бой.

Дину я вытащил следом. Она материализовалась справа, тут же встряхнулась и раздалась вширь — из карманной игрушки превратилась в увесистую ящерицу, макушкой мне по бедро. Моргнула,