Босс не знает отдыха - Наиль Эдуардович Выборнов
Когда вышли наружу, несколько человек подошли поздороваться. Все лица уже знакомы, все регулярно ходили на службы, и в большинстве своем это были итальянцы с соседних улиц. Одна пожилая женщина долго трясла Гэй руку и говорила на итальянском о том, что мне повезло, что у меня такая красивая и добрая жена. Очевидно, она приметила ее во время раздачи хлеба. Супруга моя, естественно, не понимала ни слова, но вежливо улыбалась и кивала.
После мессы мы отправились домой пешком. Обычно возвращались на машине, но сегодня Гэй решила пройтись, а я не стал возражать. Жара хоть немного, но спала, воскресенье опять же, и никаких дел на сегодня не планировалось.
Гэй по дороге снова выпросила у меня мороженое, я, естественно, купил. И дальше мы пошли прогулочным шагом, она держала меня за руку. Я смотрел на нее, и все еще понимал, что не могу до конца осознать, что она беременна. Живота-то нет совсем. Хотя рано еще для живота, он появится только месяца через два, а может и позже, с учетом того, что у нее это первая беременность будет.
Домой мы добрались около половины двенадцатого, я по дороге купил «Дейли Ньюс» — ту самую газету, в которой сегодня должно было выйти мое интервью. Но читать на улице не стал, решил, что сделаю это дома в спокойной обстановке.
Поднялись наверх, Гэй сразу же ушла переодеваться в домашнее, я снял пиджак, ослабил галстук, уселся на диван, взял газету и развернул.
Проглядел первую страницу таблоида, вторую, и на третьей нашел то, что искал.
Наткнулся на свое фото на фоне очереди. Потом на фото того, как Гэй раздает хлеб — она была очень фотогеничной, выглядела красиво в таком образе. И третье — как какая-то женщина целует мне руку. Ну и рожа у меня была в тот момент, ничего не скажешь. Мафиозный босс, блин.
Несколько секунд я посмотрел на все это, а потом принялся читать.
Уотерс написал хорошо, и достаточно честно — похоже, что понял мою тихую угрозу в конце. Процитировал он не только мои слова о фонде и бизнесе, но и то, что я говорил про Гувера и грядущую большую войну. И это достаточно смело, таблоиды обычно предпочитают скандалы, а не аналитику.
Впрочем, скандал есть и тут, просто другого рода. Не «гангстер кормит людей», а «гангстер осмелился говорить о политике».
О Гэй там тоже было написано, пара абзацев, ее цитата.
Я внимательно дочитал до конца, потом пробежался по статье глазами еще раз. Послышались шаги босых ног — я повернулся и увидел, как из спальни вышла Гэй, уже в домашнем платье и с распущенными волосами. Посмотрела на меня, потом на газету.
— Вышло уже? — спросила она.
— Ага, — кивнул я.
— И хорошо написали?
— Нормально, — я протянул ей газету. — Посмотри, там и про тебя тоже есть. И фото твое.
И мое. В кои-то веки мое фото не в криминальной хронике, а совсем даже наоборот, в одобрительной статье. Странная же ситуация, кто вообще о таком мог подумать?
Она взяла газету и принялась рассматривать свою фотографию с разных ракурсов. Так голову повернула, эдак, прищурилась. Смешная она, честное слово.
— Я здесь хорошо вышла, — сказала она.
— Да, — кивнул я.
Потом принялась читать статью. Я посмотрел на ящик с сигарами на столике, помотал головой. Нет. Нельзя. Или если только в своем кабинете, да с открытыми окнами — Гэй туда не заходит, знает, что нельзя. Туда даже уборщица, которую мы наняли, не заходит, порядок там я навожу сам.
— Они написали про Петроград, — сказала моя жена. — Я не думала, что они это включат.
— Это хорошая деталь, — сказал я. — Журналисты такое любят.
— Ладно, — она свернула газету и протянула мне. — Кофе будешь?
— Лучше чай, — ответил я. — И тебе тоже советую чай, а не кофе.
— Чай… — проговорила она. — Прямо как в России. Пойду заварю.
И двинулась на кухню. Я свернул газету, положил ее на столик, откинулся на спинку дивана. Вот сиди теперь и думай, не глупость ли я сделал. Причем ладно, что я про кухни рассказал, чем выставился если не на всю страну, то на весь город. Про войну я рассказывать начал, и про политику.
Вот это большой вопрос. Очень большой вопрос. Но риск осознанный. Да и надо людей предупреждать начинать постепенно. И связи наводить с друзьями в Европе.
Потом поднялся и включил радио. Заиграла музыка. Я посмотрел на часы — полдень. Сейчас должен быть небольшой информационный бюллетень, они часто в полдень выходят. Но не полноценные новостные выпуски — те либо к восьми утра, либо к семи вечера.
И в действительности, песня доиграла, и послышался голос диктора. Я уселся обратно на диван, откинулся. Поговорили, как обычно, про депрессию, были и международные новости — в Стокгольме провели конференцию, на которой создали комитет по борьбе с правыми движениями, и одновременно с этим в Ханькоу командир гарнизона публично казнил шестнадцать коммунистов. Надеюсь, раньше этот командир не был дизайнером внутренних интерьеров.
Новости закончились быстро, про меня ничего не сказали. Ну а чего я ожидал — чтобы сразу и в газеты попасть, и на радио? Это было бы совсем уже странно.
А потом зазвонил телефон. Воскресенье, начало первого дня. Кому-то очень хотелось со мной поговорить. Я поднялся, вышел в прихожую, снял трубку и сказал:
— Слушаю.
— Чарли, это Фрэнк, — ответил Костелло. Да уж, если босс не знает отдыха, то его консильери уж тем более. — Прости, что беспокою в воскресенье…
— Да я знаю, что если ты звонишь, то дело важное, — ответил я. — Что случилось?
— Мне час назад позвонила некая Маргарита ЛеХэнд. Знаешь, кто это?
— Нет, — ответил я.
— Это личный секретарь Рузвельта, говорят, что они достаточно близки. В общем, губернатор приглашает тебя на благотворительный прием двадцать второго августа. В губернаторской резиденции в Олбани. Фонд помощи детям.
Я секунду помолчал. Вот так вот, уже? Статья ведь вышла только сегодня утром, с чего бы они приняли решение так быстро? Хотя… Фонд и столовые-то уже не первый день работают, и люди начали в них верить. Больше двух недель прошло, а там все так же кормят и кормят.
— Понял, — сказал я.