Таксист из Forbes 5 - Ник Тарасов

— Не хлопочи, бабуль.

— Да какие хлопоты, скажешь такое. — Она покачала головой. — Мужикам работать, их кормить надо. И тебе тоже. Лезь на печь, родной. Спи.

Я забрался на печь. Перина и впрямь оказалась тёплой, мягкой, пахла солнцем и чем-то домашним, невыразимо знакомым из самого детства. Я вытянулся и закрыл глаза.

Внизу шуршала бабушка, что-то прибирала, тушила свет. Ходики тикали ровно. Маркиз устроился где-то в ногах, тёплым тяжёлым комком.

Я отрубился, как и обещал себе. Без снов и без кошмаров. Просто уснул.

Проснулся я сам. Без будильника, без дяди-Колиной ночной программы за стенкой, без замёрзших пяток. Просто открыл глаза и понял, что выспался так, как, по-моему, не высыпался ни разу за всю прошлую жизнь — ни в пентхаусе, ни на вилле, ни в номере за тысячу евро в сутки с видом на океан.

Печь подо мной держала ровное тепло. Перина пахла солнцем и чем-то из самого донышка детства, которого у меня в этом теле и не было. Ходики тикали. В ногах тяжёлым тёплым комком лежал Маркиз и делал вид, что он тут хозяин всего, включая меня.

Я полежал минуту, прислушиваясь к себе. Голова была чистая. Пустая в хорошем смысле — без списка дел, без раскладов. До чего же это было непривычно.

Снизу слегка гремело. Бабушка уже хлопотала у плиты, и по дому плыл запах, от которого тело Гены проснулось окончательно и требовало еды немедленно.

— Бабуль, ты чего в такую рань.

— А кто рано встаёт, тому Бог подаёт. — Она обернулась, в руках половник. — Спускайся, родной. Блины стынут.

Я слез с печи, согнал с лица остатки сна, плеснул на него холодной воды из рукомойника. Маркиз спрыгнул следом, потянулся, зевнул во всю свою рыжую морду и пошёл к миске — проверять, не обворовали ли его за ночь.

Блины бабушка пекла тонкие, кружевные, с дырочками. Стопка на тарелке росла, она макала гусиное перо в плошку с растопленным маслом и смазывала каждый, и от этого они блестели. На столе уже стояли сметана, мёд, банка варенья.

Я сел, придвинул тарелку. Свернул первый блин, макнул в сметану.

— М-м. Бабуль. Вкуснотища-то какая!

— Ешь, ешь. Чего там мычать. — Но я видел, как ей приятно. Золото в ауре потеплело на полтона.

Я ел и хвалил, и это была чистая правда, без капли вежливости. В прошлой жизни мне готовили повара, которых переманивали из мишленовских ресторанов. Ни один из них не делал ничего, что встало бы рядом с этими блинами на старой чугунной сковородке. Я бы им всем объяснил, в чём дело, но они бы не поняли. Тут секрет был не в технике.

Только я свернул третий блин, как с улицы донеслось рычание мотора.

— Это мужики, бабуль. — Я глянул в окошко. — Рано. Молодцы.

— Так накормить их с дороги, — встрепенулась она. — Чаю хоть налить.

— Бабуль, они работать приехали, не чаёвничать. Покормишь в обед.

Я закинул в рот последний блин, хлебнул чаю и вышел во двор.

* * *

Тёмно-синяя «Газель» с прицепом стояла у калитки, и Денис уже откидывал борт. На прицепе, аккуратно проложенные между листами картоном, лежали пачки металлочерепицы — зелёные, в цвет основной крыши, как Жилин и обещал. Рядом доска для обрешётки, рулоны гидроизоляции, какие-то коробки с саморезами и доборными планками.

— Здорово, Геннадий. — Пётр Иванович пожал мне руку. — Не разбудили?

— Утро доброе! Нет, уже за столом сидел. Блины ел.

— О, это правильно. — Он одобрительно кивнул. — С блинов день начинать — день добрый будет.

Разгружали вчетвером. Я не лез в их работу. Знал своё место — принеси, подай, подержи, отойди не мешай. На правах руки, а не головы. Когда Пётр Иванович полез на крышу разбирать старый шифер, я подавал ему снизу гвоздодёр, потом принимал отбитые листы и складывал в сторонке, аккуратно, чтоб потом увезти. Он пару раз глянул на меня сверху, но ничего не сказал. Только кивнул сам себе. И этот его молчаливый кивок я прочитал без всякого интерфейса: хозяин, а не выпендривается, делает что говорят, под руку не лезет.

Интерфейс, кстати, дремал почти весь день. Трое мужиков работали слаженно, без склок, без скрытого раздражения, и фон от них шёл ровный, рабочий. Подсвечивать было нечего. Это меня устраивало — голова отдыхала.

К полудню старый шифер был снят весь, обрешётка над сенями ободрана до стропил, и Андрей с Денисом начали набивать новую доску. Стучали молотки, визжала Денисова ножовка, пахло свежим деревом.

И тут на крыльцо вышла бабушка.

— Мужики! Обедать!

В руках у неё был ухват, а на ухвате — здоровенный закопчённый чугунок, который она тащила из печи, маленькая, сухонькая, а упёртая. Я метнулся, перехватил.

— Бабуль, ну ты что, тяжело же.

— Неси на стол, помощник, — отмахнулась она, показывая на старый сколоченный стол на крыльце. — И хлеб порежь.

* * *

Обедали на улице. Бабушка вынесла большую буханку чёрного, пузатую, ноздреватую, и я нарезал её толстыми ломтями. Чугунок исходил паром. Щи. Густые, наваристые, томлёные в печи с самого утра, пока мы возились с крышей.

Жилины расселись на ступеньках, на принесённой из сеней лавке. Денис разложил ложки. Пётр Иванович дождался, пока бабушка нальёт всем, и сказал серьёзно, без балагурства:

— Спасибо, хозяйка. Уважили.

— Да на здоровье, кушайте. — Бабушка стояла в дверях, подперев щёку, наблюдая за нами.

Я зачерпнул, попробовал. И на секунду закрыл глаза.

Блин. Вот как так? Капуста, картошка, кусок мяса, морковка — простейший набор, который в любом ресторане я бы и в меню не глянул. А тут — то самое, ради чего, наверное, и стоит жить. Кислинка квашеной капусты, мягкая разварившаяся картошка, мясо, которое отходило от кости само и дух печного дымка во всём этом. Щи, которые томились в чугунке часами, а не варились двадцать минут на газу. Разница как между гитарой вживую и рингтоном.

— Хороши щи, — выдал Денис, утирая лоб. — Мама так не варит, ты извини, бать.

— А ты матери не говори, — хмыкнул Пётр Иванович. — Печь нужна. На плите такого не сделаешь.

Андрей молча протянул бабушке опустевшую миску. И я следом. И Денис. И сам Пётр Иванович, крякнув, потянулся за добавкой. Бабушка сияла — каждый съел по второй, и для неё это было высшей наградой, лучше любого «спасибо». Чугунок мы выскребли подчистую.

— Вот это я понимаю, — сказал Жилин, отваливаясь к перилам. — Поел — и жить хочется. Спасибо, мать. Полчасика посидим, и дальше полезем.