Великий Кузнец - 3 - Анри Олл
Кэтфолк сидела неподвижно ещё с минуту, сканируя пустое пространство. Потом, быстрым, почти невидимым движением, она метнулась к рыбе. Она не села есть на месте. Схватив рыбу вместе с палкой, она отпрыгнула назад, к самому краю света от костра, и там, присев на корточки спиной к лесу, начала есть. Девочка ела с жадностью, но не как собака, а как кошка: быстро, отрывая мелкие кусочки острыми клыками, глотая почти не жуя. Она следила за всеми направлениями, её уши вращались, улавливая каждый звук. Когда рыба была съедена до хребта, она тщательно облизала палочку, потом свои пальцы, вычищая каждый коготок.
Потом фелид снова замерла, уставившись на дверь дома, за которой, она поняла, что мы стоим и наблюдаем. Её золотые глаза всё также светились в темноте.
Я глубоко вздохнул и отошел. Мы с Аней и Сергеем ещё немного посидели за столом при свете лампы, доедая пару поджаренных окуней на троих (нам с сестрой хватило и одной рыбы на двоих).
Вскоре я и Аня поднялись на второй этаж. Четыре небольшие комнатки под самой крышей были ещё практически пусты. В каждой стояла простая, но крепкая деревянная кровать с грубоватым, но чистым шерстяным одеялом и холщовой простыней поверх матраса. Запах свежего дерева, сена и сухих трав витал в воздухе. Надо будет попросить Аню купить несколько пар постельного белья из хлопка в ближайшее время.
Я выбрал комнату ближе к лестнице, с окном на восток, к будущему рассвету. Аня взяла смежную, через тонкую перегородку из двух рядов досок, набитых всяким пухом, сеном, мхом, камышом и сушеными травами. Мы почти не разговаривали: усталость, накопившаяся за эти безумные дни, навалилась на нас тяжёлым, тёплым одеялом, просьба на счет овчинного одеяла/покрывала из клетки подождет и до завтра. Я откинул его в угол комнаты, затем скинул сапоги, снял пояс с сумкой и моим мечом и аккуратно сложил их на пол у кровати. Снял и тяжёлую бронзовую «кольчугу» из сотен звеньев под рубахой, почувствовав, как тело вздохнуло с облегчением. Положил её рядом с мечом, в пределах досягаемости руки. Также снял и амулет огня и все остальное кроме нижнего белья.
Лёжа в темноте, я слушал ночные звуки нового дома. Скрип деревянных балок, остывающих после дня. Тихие шаги Ани за перегородкой, шорох одежды, потом скрип кровати, когда она легла. Сергей как всегда был невероятно проворен, его я почти не слышал. А ещё были звуки снаружи: негромкое плескание воды у пруда, шорох в траве. Потом — ничего, тишина. Разве что показалось, что дверь снизу явно надо будет смазать, слегка скрипит, когда ее осторожно приоткрывают. А так, только бесконечный, медленный хоровод звёзд за маленьким окошком.
Я закрыл глаза: день наконец-то был прожит, дом построен. Мы были тут, а наш самый новый, самый дикий и самый ранимый член семьи… был где-то рядом.
«Завтра» — подумал я, прежде чем сон сомкнул мои мысли. — «Завтра будет новый день. И мы посмотрим, что он принесёт…»
Сон навалился быстро и безжалостно, как тёплая, тяжёлая волна, унося в глубины, где не было ни тревог, ни планов, ни прошлого, ни будущего: только тёмное, безмолвное спокойствие восстановления и далёкое, едва уловимое урчание, которое могло быть и ветром, и речкой, и чем-то ещё.
Глава 26
Фелид
Мир сжался до острых граней. Воздух, что ещё недавно был пропитан запахами жареной рыбы и дымом, теперь остывал, становился прозрачным и колким, как льдинки в горле. Я все еще помнила, как ела эту вкусную рыбу, пожаренную человеком: чешуя хрустела на зубах, кости ломались легко. Хочу еще! Сейчас же я сидела на пне, вцепившись когтями в шершавую древесину, чтобы не сидеть на прохладной земле. Совсем недавно хозяин со своей самкой и тем, большим, что пахнет лесом и мокрой шерстью, уходили внутрь.
Костер перед домом догорал. Ящерицы-языки огня, что ещё час назад танцевали и плевались искрами, съёжились, почернели, превратились в грудку раскалённых угольков, покрытых пеплом. Они тихо потрескивали, испуская последнее тепло. Потом и это затихло. Осталась только тёмно-багровая, почти чёрная дымящаяся яма в земле. Свет из окон дома (жёлтый, маслянистый) падал на это мёртвое пятно, подчёркивая его пустоту.
Холод пришёл не сразу. Сначала это было просто отсутствие тепла от костра. Потом лёгкий озноб пробежал по спине, заставив взъерошиться шерсть на хвосте. Потом холод начал пробираться сквозь, цепляясь за кожу тонкими, цепкими коготками. Уши похолодели первыми: тонкая кожа на их кончиках заныла. Потом лапы: я поджала их под себя, свернулась клубком на пне, пытаясь сохранить тепло тела. Безрезультатно: ночной воздух над полем и лесом был тяжёлым, сырым, бесчувственным и неумолимым. Он вытягивал тепло, как голодный до него зверь стужи. Даже хвост, обычно такой пушистый, казался жалкой защитой от такого могучего противника. Я дрожала: дрожь была мелкой, противной, от неё даже скрипели зубы. Жестокий человек даже забрал серое одеяло!
Дверь в дом была открыта: она стояла так с вечера, когда они все вошли, и её не закрыли. Темный деревянный прямоугольник на фоне тёплого света изнутри. Оттуда шёл запах (сложный, смешанный): дерево, печной дым, что-то съедобное (хлеб, может быть), запах людей (непривычный, но не враждебный), и… тепло. Настоящее, плотное, живое тепло. Оно струилось через порог, смешиваясь с холодным воздухом снаружи, образуя невидимую дрожащую завесу.
Сначала я только смотрела: сидела на пне и смотрела на этот светящийся проём. Сейчас внутри уже было тихо: ни голосов, ни шагов. Только изредка слышался скрип половицы и потрескивание дров в печи где-то в глубине. Прошел, наверное, час, а может и больше: холод пробирался уже до костей, заставляя мышцы ныть. Страх был старым знакомым, вросшим в позвоночник: страх закрытых помещений, рук, хватающих за волосы, громких голосов, боли от печати на груди, если ослушаешься. Но холод был более насущным, более физическим и реальным.
Я сползла с пня. Лапы, уже затекшие и холодные, едва слушались. Каждый шаг по прохладной земле отбирал последние крохи тепла. Я подобралась к самому краю света, падающего из двери, остановилась в тени