Десант. Купол - Андрей Вершинин
— Смогу. Но не буду. Тут стёкла.
— А если бы не было стёкол?
— Тогда бы попал.
— А в форточку, Серафим Петрович?
Кулешов подумал, посчитал на пальцах и сказал, что в форточку тоже попал бы, но только с третьего раза, потому что форточка маленькая и рассеивание, и девки опять засмеялись, и смеялись долго, а Кулешов сидел красный и не понимал, что смешного.
Стрижов, заглянувший в дверь, увидел Тоню у окна, Кулешова в кольце девок, и ушёл, так и не войдя. Шатров потом слышал, как Стрижов спрашивал у Пыжова, где можно достать учебник по баллистике.
Шатров пошёл в больницу. Восемьдесят два раненых, сорок лежачих. Аркадий Львович показал палаты. Лекарства кончались, бинты стирали в третий раз. Подвод и лошадей для вывоза в городе не было.
— Придут.
— Когда, по-вашему?
— В конце месяца. Может, раньше.
Аркадий Львович протёр пенсне, надел. Откуда сведения, не спросил.
— А перед тем, как придут, — сказал Шатров, выйдя с Шурой на крыльцо больницы, — будет ещё одно. Придут свои. В нашей форме. С нашими документами. Много, человек триста. Скажут, что из-за линии фронта, с пополнением, к Белову. И пойдут к Белову в штаб.
Шура посмотрела на него с тем самым выражением, с каким смотрела в Гридине, когда он запретил тереть снегом.
— Откуда вы знаете, товарищ лейтенант?
— Знаю, Шура. Немецкая поговорка: кто знает, тот молчит. А кто молчит долго, тот потом всё равно говорит.
— Это не поговорка, — сказала Шура. — Это вы сейчас придумали.
— Я её сейчас придумал, а немцы через сто лет скажут, что это ихняя. — Шатров помолчал. — Шура, мне нужна ваша помощь. Мне нужно, чтобы вы посмотрели на этих своих. Близко. Как вы на нас смотрите в бане.
Шура посмотрела на него, усмехнулась.
— Посмотрю.
Глава 22
Лёня стучал по спинке больничной койки костяшкой пальца, и Митька, сидевший на соседней койке, повторял за ним, морща лоб, по спинке своей.
— Т-точка, — говорил Лёня. — Т-тире. Это «А». Ну-ка.
Митька повторял. Нюрка выбивала быстрее и смотрела на брата сверху вниз. Лёня лежал с разорванной щекой.
Аркадий Львович перешивал щёку дважды. Лёня от скуки учил морзянке всех, кто подходил. Дети жили в Шуриной каморке и приходили первыми.
— Б-буква «Б», — сказал Лёня. — Т-тире, точка, точка, точка.
Митька застучал и сбился, Нюрка застучала и не сбилась, и Лёня глянул на неё, и Шатров, стоявший в дверях, увидел, как Лёня улыбнулся здоровой половиной лица.
— А теперь с-слово, — сказал Лёня. — Я стучу, вы г-говорите.
Он постучал коротко, быстро, чисто, без единой запинки, как всегда, когда стучал, а не говорил. Нюрка шевелила губами, считая, а Митька смотрел на сестру.
— «Мама», — сказала Нюрка.
— П-правильно, Нюра.
Нюрка улыбнулась, потом перестала улыбаться и отвернулась к окну, и Лёня, поняв, сказал, что сейчас простучит другое слово, смешное, и простучал «Бэтээр», и Митька засмеялся, потому что Бэтээра знал и любил, и катался на нём по двору комендатуры, когда отряд стоял в городе.
Нюрка засмеялась. Через десять минут все восемь раненых стучали по спинкам коек, выкрикивали буквы. Врач заглянул.
— Не больница, телеграф.
Выгонять никого не стал.
Из открытых окон тянуло черёмухой. Шатров задержался у двери, затем вышел в коридор.
Санитарки из эшелона стирали, разносили еду, перестилали. Косынки сшили из купола, который Шура забрала у Пыжова. Аркадий Львович теперь спал по пять часов.
На подоконнике в коридоре стояла консервная банка с полевыми цветами, лютиками и незабудками. Кто её поставил, никто не знал. Шатров постоял возле неё и пошёл искать Шуру.
Шура скатывала выстиранные бинты. Четвёртая стирка: серые, тонкие, рвутся от натяжения. На Шатрова не подняла глаз.
— Завтра в штаб группы, — произнёс Шатров. — Со мной. Возьмите двух девчонок, самых глазастых. И дегтярного мыла, сколько есть.
— Это для ваших своих?
— Для них. Их ждут через три дня, двадцать пятого. Может, двадцать четвёртого к вечеру. Человек триста. В нашей форме, с нашими документами, с нашим оружием. Скажут, что пришли из-за линии фронта, с пополнением, от пятидесятой армии.
— И вы хотите, чтобы я их в бане посмотрела.
— Хочу. — Шатров сел на табурет у двери. — Шура, вы за пять месяцев у нас в отряде всех перемыли. Сколько раз?
— Каждого раз по двадцать. — Шура положила бинт. — У каждого вши. У каждого, товарищ лейтенант. У Кулешова, у Стрижова, у Пыжова, даже у вас. У всех, кто здесь больше месяца. Их выведешь, через неделю новые. Хоть дёгтем, хоть керосином.
— А у тех, кто пришёл из-за фронта неделю назад?
Шура посмотрела на него.
— У тех, кто неделю, тоже есть. У окруженцев есть. У всех, кто в лесу был, есть. — Она взяла следующий бинт. — Нету только у тех, кто вчера из казармы.
— Вот. А казарма у них немецкая. С немецкой прачечной.
* * *
В штабе Белова майор особого отдела выслушал Шатрова. Откуда сведения? От пленного. Где пленный? Умер. Майор откинулся на стуле.
— Лейтенант Метелин, — произнёс он наконец. — Это вы полковника из бани взяли?
— Я, товарищ майор. С отрядом.
— И узел под Вязьмой вы жгли?
— Мой отряд, товарищ майор.
— И мост на Угре. — Майор взял со стола карандаш, повертел его в пальцах и положил обратно. — Я про вас слышал. Про вас все слышали. Вы, говорят, всё знаете заранее. Немцы у вас ходят по расписанию, как поезда. Я вам не верю, лейтенант. Не потому что вы врёте. А потому что так не бывает. Но я не дурак. Если вы правы, а я вас не послушаю, мне отвечать. Если вы неправы, а я вас послушаю, я потеряю один день и немного мыла. Что вам нужно?
Шатров попросил направлять всё пополнение с запада на санобработку. На околице — баня, три бочки горячей воды, Шура с помощницами. Основание: тиф, который с апреля гулял по краю. Вокруг, в огородах, заляжет отряд. Буряк — за селом.
— Тиф, — повторил майор. — Хорошо. Тиф так тиф.
* * *
Вечером Шатров обошёл штабное село. У школы стояли кони, коноводы дремали. Из радиостанции попискивала морзянка.
На улице