Лекарь Фамильяров. Том 10 - Александр Лиманский

— Нам работать, — сказал я. — Утром приём по записи, никто его не отменял. А сейчас у меня остался один вопрос. Последний на эту ночь.

И я повернулся к стойке.

Паскаль сидел там же, у переноски, и с маскировкой у него по-прежнему не ладилось. Он то набирал родной зелёный, то съезжал в серую рябь, его лапы мелко подрагивали.

Я смотрел на него, и в голове складывалась арифметика, от которой хотелось вымыть руки. Заказ пришёл адресно, на него, с фотографией и точным планом. Про говорящего хамелеона в этом городе знал узкий круг, каждого из этого круга я мог назвать по памяти, вместе с датой, когда он узнал. Перебирать этот список мне не хотелось, и обрывать перебор волевым «свои вне подозрений» я тоже не имел права, две жизни в медицине приучили меня дочитывать анализы до конца. Оставались и варианты попроще, они же похуже. Либо Паскаль где-то наследил, либо кому-то разболтал, либо врёт мне сейчас в оба своих независимых глаза. Думай, Покровский. И спрашивай.

Я подошёл, наклонился и взял его на руки. Паскаль ойкнул, вцепился в рукав всеми шестнадцатью пальцами и притих.

— Мы в стационар, — бросил я через плечо. — Не заходить.

Саня открыл было рот, Ксюша дёрнула его за рукав, и рот закрылся. Эти двое умели читать мой голос не хуже, чем Олеся, и по голосу поняли, что разговор за дверью пойдёт из тех, при которых свидетели лишние.

Дверь я прикрыл за собой плотно, до щелчка.

В стационаре я первым делом прошёл вдоль боксов, подсвечивая каждый телефоном. Газ выветрился, пациенты дышали ровно и глубоко, у кролика я проверил скорость капельницы и подкрутил колёсико на два деления, ночная доза подходила к концу.

Сам кролик спал, свесив ухо через край лотка, я привычно вернул ухо на место. Третий бокс от двери стоял с распахнутой дверцей, пустой, только смятый угол подстилки напоминал, что этой ночью отсюда выносили спящего зверя.

От дальней фальшстены тянуло теплом, там всё было штатно. Отдельно я открыл холодильник и пересчитал пробирки, утренние анализы Вэллора стояли нетронутыми, в том же порядке, в каком я их ставил.

Выдохнул. Если бы чужие руки дотянулись до крови дракона, ночь из скверной превратилась бы в катастрофическую. Пуховик, вошедший следом за мной бесшумной тенью, улёгся на свой пост наблюдать и положил голову на лапы.

Я включил дежурный свет, вполнакала. Поставил Паскаля на холодный металл смотрового стола и хамелеон переступил лапами, поёжившись от температуры. Сочувствие в моём арсенале на эту ночь закончилось, холодный стол входил в план разговора.

Паскаль сжался, подобрал хвост и следил за мной обоими глазами сразу, что у хамелеонов означает высшую степень серьёзности. Он видел закрытую дверь и понимал, что чай с наградами и благодарностями остался по ту сторону, а по эту остались мы двое и вопросы.

Я упёрся ладонями в столешницу по обе стороны от него и наклонился.

— А ну-ка рассказывай, Паскаль. Кто эти двое?

— Шеф… — цвет схлынул с него до белого цвета больничного кафеля. — Я правда не знаю!

— Тогда рассказывай, кому ты успел разболтать, кто ты такой. За тобой пришли адресно. Со схемой стационара и фотографией твоего бокса. Выкладывай всё. Иначе до конца года ты не увидишь ни одного эклера. Ни целого, ни даже крошки с чужой тарелки.

Паскаль сглотнул.

Некоторое время Паскаль смотрел на меня, по его глазам было видно, как внутри маленькой упрямой головы взвешиваются два ужаса разного калибра. Эклерный победил.

— Шеф, — сказал он. — Только не до конца года. Я всё скажу. Только это… это не то, что вы думаете.

— Я пока ничего не думаю. Я слушаю.

— Этих двоих я не знаю! Первый раз видел, честно, вот чем хотите поклянусь! — он приподнялся на лапах, и его цвет пошёл из белого в честный, глубокий зелёный, у Паскаля это работало надёжнее полиграфа. — Но я знаю, откуда у них схема. И фотография бокса. Потому что… потому что я сам это всё передавал. Раньше. Ещё тогда.

— Кому передавал?

— Маклеру, — выдохнул он, и хвост его виновато обвис со стола. — Ну, посреднику. Через которого я на тех работал, через дорогу которые. Мы встречались за старой аптекой, у баков, он приходил в кепке, всегда в одной и той же, я его по кепке узнавал раньше, чем по запаху. Я рассказывал, он записывал в телефон, а дважды я носил ему флешку, мне её крепили под ошейник-муляж. Я же им весь пакет тогда собрал, шеф. Схему стационара. Кто где спит, кто когда обходит, во сколько гаснет свет. Режим, привычки, всё как заказывали. Разведпакет по полной форме. Это ещё до того было, как я… как вы меня… ну, как я ваш стал.

Вот оно что. Я выпрямился и убрал ладони со столешницы. Картинка, которая всю ночь отказывалась складываться, сложилась с одного щелчка, и мне это не понравилось.

Некоторое время назад по моей клинике ходил профессиональный разведчик и делал свою работу. Делал качественно, на совесть, как он умеет всё, за что берётся, хоть шпионаж, хоть дегустацию эклеров. Полный пакет ушёл заказчику, и заказчик хранил его, как инструмент, который однажды пригодится. Этой ночью инструмент достали из ящика.

Злиться на Паскаля, было занятием со странной логикой. Короткая человеческая злость всё равно пришла, и первые слова я не отфильтровал.

— Я тебе доверял, а ты…

— Это была прошлая жизнь, шеф! — Паскаль вскинулся, встал столбиком, забыв начисто про маскировку. — А сейчас я никому ничего не сливал! В этой жизни у меня эклеры. И… Екатерина Андреевна!

Ещё один поклонник Смолиной. Вслух я этого не сказал. Смотрел я на зелёного, до последней чешуйки, который стоял передо мной на холодном столе и был готов отвечать за грехи прошлой жизни по всей строгости, злость выходила из меня толчками, с каждым ударом пульса поменьше.

— Я думал, та жизнь закончилась, шеф, — тихо добавил Паскаль, и хвост его дёрнулся. — Совсем. Я её даже вспоминать перестал. А она, оказывается, лежала где-то в телефоне у человека в кепке и ждала.

Паскалю я верил.

А голова тем временем пересчитывала ночную арифметику заново, и с каждым действием этой арифметики мне становилось легче дышать.