Лекарь Фамильяров. Том 10 - Александр Лиманский
— Позвоните, если что, — сказала Ксюша с порога. — Хоть ночью.
— Идите уже.
Они пошли по светлеющей улице рядом, не касаясь друг друга, и через десяток шагов Ксюша всё-таки взяла его под руку, а Саня приосанился так, что стало видно даже со спины. Шипучка зевнула на стойке во всю розовую пасть и растеклась спать. Паскаль со своим пледом уже оборудовал позицию на стеллаже, подальше от боксов и поближе к людям, и оттуда доносилось усталое сопение.
За витриной набирало силу утро, по тротуару прошли первые собачники со своими сонными подопечными, проехала поливальная машина.
Я немного подремал и проснулся ближе к восьми.
Дважды умылся холодной водой. Разобрал бумаги на стойке и свёл в тетрадь ночные расходы. Потом поймал себя на том, что организм держал удар лучше прежнего, но и у него имелось дно, и оно уже прощупывалось. Все-таки сна было мало. Но дела не ждали. Нужно было работать.
Первым делом я сделал звонок, который следовало сделать неделю назад, в охранную фирму. С сегодняшней ночи объект встаёт на пульт, полный контур, выезд группы по тревоге, и плевать на то, что датчики придётся отключать при каждом ночном обходе. Эту ночь мы выиграли зверями и везением. Закладываться на везение дважды подряд я не собирался.
Менеджер на том конце заверил, что подключат сегодня же, и по бодрости его голоса я понял, что ночную кнопку у них в сводке уже обсудили.
К девяти я достал из холодильника пробы. Общая клиничная пачка, семь пробирок и два контейнера, среди них, ничем не выделяясь, две подписанные вчера вечером, кровь и соскоб. В графе «вид» у этих двух значилась крупная эфирная ящерица, и это была почти правда, просто очень скромная.
К открытию лаборатории я успел первым, в окошке приёмки меня встретил Петрович, сутулый, седой, в халате, застиранном до благородной голубизны.
— Покровский, — констатировал он, принимая пачку. — Рано вы. И смотрю, весело у вас там.
— С чего взяли?
— Девять проб до завтрака бывает у тех, у кого весело.
Пока я заполнял сопроводительные бланки, за спиной пристроилась девушка с точно такой же термосумкой, мы кивнули друг другу с пониманием людей одной профессии. Утро у лабораторий начинается одинаково по всему городу.
Он расписался в журнале, пробежал направления, на «эфирной ящерице» не задержался, за это я его уважал отдельно. Хороший лаборант читает только то, что написано.
— Срочность есть?
— Вот эти две, — я показал. — Как сможете.
— К вечеру замахнёмся. Ну, до завтра точно.
— Петрович, — сказал я уже от двери. — По этим двум, если что-то будет выбиваться из справочника… наберите меня лично, ладно? Не в общую рассылку.
Петрович поднял на меня глаза, подержал взгляд и кивнул.
— Лично так лично. У нас полдюжины клиник так просят, вы не первый. Справочники нынче отстают от жизни.
Золотой человек. Понимает больше, чем спрашивает.
На обратном пути ноги сами свернули к углу.
Ларёк там стоял аккуратный, деревянная стойка, ровный строй сиропов, к которым никто никогда не просит добавки. За стойкой работала Василиса, всё в том же зелёном фартуке, и постоянных клиентов она знала наизусть, вместе с их напитками и их обстоятельствами.
На меня она глянула мельком. Потом молча взяла большой стакан вместо среднего и заложила в кофемолку тройную порцию.
— Синяки под глазами размером с рубль, — сообщила она, пока машина гудела. — Снова мир спасаете?
— Всего лишь пытаюсь не уснуть на ходу.
— Тогда без сахара, как обычно, и держите крышку крепче.
Кофе она варила неспеша и без единого лишнего движения. Стакан она подала крышкой от себя, с салфеткой.
— Держите. И вот, — она положила рядом со стаканом овсяное печенье. — За счёт заведения. Вы сегодня на человека, который забыл поесть, похожи больше, чем на человека, который забыл поспать. А у меня на такое нет сил смотреть.
— У вас глаз диагноста пропадает, Василиса.
— У меня тут за день сто человек проходит, — она пожала плечами. — Насмотришься.
Мы обменялись ещё парой фраз ни о чём, про то, что август нынче сухой, и что у углового дома опять перекладывают плитку, третий раз за лето. Простой утренний разговор людей, у которых самой большой проблемой недели была плитка. Я стоял, грел ладони о стакан, и пару минут мне было просто хорошо.
Мирная жизнь существовала. Она начиналась в квартале от моей войны.
По дороге я вспомнил про ночную мысль о машине и решил, что мысль была здравая, ночные пробежки хороши в двадцать один год и до первого гололёда. Пункт «транспорт» встал в очередь сразу за пунктом «крыло», очередь у меня в голове никогда не пустовала.
Со стаканом и печеньем я пошёл обратно.
В клинике меня ждала другая жизнь, тоже мирная, но с выправкой.
Смолина уже была в смотровой, отглаженная так, будто её халат ночевал отдельно, в собственной барокамере. Любовь Степановна, в неизменном платочке, развернула на посту регистратуры своё хозяйство, и от стойки тянуло домашними пирожками, они у нее появлялись из сумки в любой день и в любых обстоятельствах.
— Доброе утро, Михаил Алексеевич, — Смолина окинула меня одним взглядом и от комментариев воздержалась, что само по себе тянуло на жест сочувствия.
— Доброе утро, сыночек, — Любовь Степановна в диагнозах была прямее. — Шо ж вы с лица-то такой? Возьмите пирожок, с капустой, тёплый ещё. А шо это у нас коврик посреди прохода? — она прищурилась на горб у порога с зоркостью, тридцать лет отвечавшего за чужие приёмные.
— Линолеум повредили. Ночью была… хозяйственная ситуация. Алишер закроет вместе с крылом.
— Ситуация, — повторила она, и по интонации стало ясно, что разведсводку по этой ситуации она соберёт к обеду без единого моего слова. — Ну, ситуация так ситуация. Коврик я поправлю, а то ж посетители ноги переломают.
— Работайте, а я посмотрю со стороны, — сказал я обеим. — Если что, я в стационаре.
Обе кивнули без единого вопроса, и в этом тоже была своя роскошь. Я собрал смену, которой можно отдать клинику на день и уйти спать со спокойной совестью, такое богатство наживается дольше любого оборудования.