Маг-целитель в... обычном мире?! #4 - Даниэль Волков
Секатор щёлкнул глуше обычного. Глеб коротко втянул воздух сквозь зубы, но ругаться не стал. Сперва он поднёс к очкам левую руку и осмотрел указательный палец. Потом выудил из нагрудного кармана секундомер на шнурке, старый, лабораторный, с трещиной через всё стекло. Так, с поднятым пальцем, как первоклассник, который знает ответ, он и двинулся ко мне через грядку.
Чутьём я дотянулся до пальца, пока Глеб ещё шагал через грядку. Разрез вышел чистый, поперёк подушечки. Сосудик задет мелкий, грязи нет. Секатор он перед работой, скорее всего, протёр спиртом. С него станется.
— Порез, — доложил Глеб, остановившись у нижней ступеньки. — Указательный, левая. Около сантиметра. Глубина миллиметра два. Свежий.
На подушечке у него набухала тёмная капля.
— Ты нарочно, что ли?
— Секатор тупой. — Глеб положил большой палец на кнопку секундомера. — Нарочно я бы резал ровнее. Поехали.
Отставив стакан на ступеньку, я зажал его палец между своими двумя. Потом я отпустил маны столько, сколько всегда отпускал на такую мелочь, самый кончик, с четверть процента.
Её рвануло из меня сразу и широко! Раньше на порез я цедил её тонкой струйкой, ещё и подгонять приходилось. А тут она хлынула, как из крана, отвёрнутого до упора. Я успел перехватить, но всё равно плеснул с лихвой, раза в два больше нужного. Края разреза под пальцами сошлись. Капля так и осталась висеть на гладкой коже. Следом за разрезом пропала и розовая полоска.
В ту же секунду меня дёрнуло изнутри. От боли осталась одна память, зато отпечаталась она прямо в жилах. Круг кровью на линолеуме в ночь на первое мая… И каналы, которые после этого жгло так, будто сквозь них протянули калёную проволоку и потом медленно вытащили обратно. Вот, значит, что я тогда себе купил… Каналы после того огня срослись шире прежнего.
Глеб щёлкнул кнопкой.
— Две и шесть. — Из-за пазухи он вытянул основной журнал, порванный людьми Мосола надвое и склеенный по корешку синей изолентой. Он пролистал его назад, к зиме. — Аналогичный порез. Тыльная сторона кисти, у меня же. Одиннадцать и четыре.
Он вскинул на меня глаза.
— Шире пошло, — пробормотал я, с подозрением разглядывая собственные пальцы. — Прямо шире. Раньше было в ниточку, а сейчас…
— Что значит «шире»? — Ручка у Глеба уже бегала по странице. — В чём меряем?
— В ширину, Глеб.
— Единица измерения.
— Ну-у… в пальцах. Было в палец, стало в три.
Ручка застыла над строчкой.
— В пальцах, — повторил Глеб. — Допустим. Пишу: «пропускная способность, субъективно, в пальцах». Скорость пишу в секундах. Тут хоть цифра честная.
Пока он писал, я проверил, что осталось в груди. После пореза там лежало процентов двенадцать, может, на волосок меньше. Зато крышка нащупывалась совсем не там, где я привык. Она ушла вверх, и ушла заметно. Я ткнулся в неё ещё раз, как языком в лунку от выпавшего зуба. Так и есть. Выходит, сюда и ушёл весь мёд, что утекал из меня в начале мая. Ну хоть не зря платил.
— И потолок подрос, — похвастался я вслух. — Где-то на пятидесяти. В горах я в сорок пять упирался, и ни в какую.
— Оценка или измерение?
— Ощущение.
— Ощущение. — Глеб записал и подчеркнул слово двумя чертами. — Это одна точка. По одной точке я тебе что угодно нарисую, хоть прямую, хоть синусоиду. Нужна серия. Слепая, чтобы ты не знал, что тебе дают.
— Ты себе ещё палец отхватишь?
— Этот уже использован. — Он сунул секундомер в карман и с явным сожалением оглядел заживший палец. — Придумаю другое.
Глеб вернулся к малине, я к стакану, а мана дальше набиралась уже сама. Я ел мёд стаканами, Глеб жарил картошку на своей безручной сковородке. К концу недели в груди лежало тридцать пять. Держалось оно прочно, а я всё равно по утрам его ощупывал, как бабки на рынке проверяют кошелёк за пазухой. А ведь на полкилометра вокруг росли одни яблони, и карманничать тут могли разве что коты.
Днём я ложился в гамак.
В сарае у Семёновны, под стопкой дырявых вёдер, я нащупал кусок старой рыбацкой сети. Я потянул его на свет, и следом выползли деревянные распорки, привязанные по концам. Бечёвка была толстая, кручёная, вся в тугих узлах. От неё до сих пор несло речной тиной, котам на радость. Я подёргал пару узлов, проверяя, не сгнили ли. Держали намертво. Растянув сеть между двумя самыми толстыми яблонями за домом, я осторожно сел в неё, потом лёг. Сон пришёл, едва она перестала раскачиваться.
Яблони как раз отцветали. Лепестки сыпались сверху на лицо, на руки и на котов. Первым ко мне взбирался серый и устраивался на груди. Рыжий из местных ложился поперёк ног. Третий, вечно в репьях, втискивался под локоть и затихал там. Сеть под нами провисала почти до земли. Сквозь сон я слышал, как поскрипывает над узлом ветка и скребёт за штакетником соседская лопата.
На второй день под яблоню прокрался Артём. По шагам я его узнал, но глаз открывать не стал. Телефон у него щёлкнул раз, другой и зачастил. Видно, Артём заходил то с одной стороны, то с другой.
— Это ж конте-ент, — простонал он шёпотом и, судя по звуку, мучился всерьёз. — Это ж топ. Коты в лепестках, да ещё человек в рыбацкой сети… Это в реки залетит за час, миллион просмотров за сутки, я тебе гарантирую.
Щелчки оборвались секунд на десять. По этой паузе я понял, что палец у него застыл над кнопкой.
— В архив, — вздохнул Артём.
— Умница, — буркнул я, не открывая глаз.
Под кроссовкой у него хрустнул, судя по звуку, сухой сучок. Артём проворчал, что вообще-то я должен спать. Обратно он утопал уже не на цыпочках.
Серый у меня на груди заурчал погромче. Под это урчание я снова провалился в сон.
От сорок пятого участка нас отделяла рабица, провисшая между столбами, а от остальных соседей штакетник. На третий день гамака меня окликнули как раз через