Великий Кузнец - 1 - Анри Олл

— Сынок, дорогой, только… — её голос дрогнул, и я услышал в нём ту боль и тревогу, которую она тщетно пыталась скрыть. — Только будь там осторожен, хорошо? Ярик, обещай.

Ощущая всю поддержку родителей, видя все это в глазах матери, я не смог ответить ей напрямую. Я лишь молча кивнул, испытывая смешанное чувство надежды, нежности к родителям и признательности наравне с укором самому себе за то, что заставляю свою дорогую маму переживать.

Последние деньги промелькнули словно один большой миг, слишком быстро, хотя событий тут и там было в избытке. А все элементарно и понятно: отчасти я просто и сам не хотел покидать уютное родное гнездышко. Однако в жизни каждого человека наступает момент, когда он перестает быть птенцом и должен покинуть его, чтобы научиться летать.

Отец вручил мне свой самый надежный и любимый ранец: тут и там было полно заплаток, но он был из прочной парусины и это ничуть не умоляло его надежности. Мама соткала для меня серую рубаху из самых дорогих и качественных запасов хлопковой ткани, что у неё были. Это была темно-серая практичная рубашка с усиленными локтями и плечами, а также потайным кармашком для самого ценного. Кроме того, к ней прилагались две рубахи попроще, штаны, запас портянок, без которых в нашем мире никуда и пояс из кожи от Степана с простенькой застежкой.

Однако самое главное: мне нужна была новая и не абы какая обувь. Для этого уже через два дня отец взял и отвел меня в другой конец нашего села, к сапожнику, к дяде Игнату. Там они долго торговались и чуть ли не бранились, но тут Степен не с тем связался, все-таки не стоит забывать: Игнат был сапожником. В итоге сторговались на половину большого серебряника (пять монет серебром) и отец, сжав челюсти от негодования, выложил эту довольно весомую для деревенского плотника сумму на стол. Зато эта пара сапог была самой добротной, из хорошо выделанной козьей кожи и даже со стальными гвоздями, привезенных с соседнего осколка.

— В пути ноги — твоя главная опора, всегда держи ноги в тепле, а голову в холоде (образно говоря), — напутствовал он меня по дороге домой. — Это, Яр, запомни крепко.

Мне также выделили скромную сумму на первое время в мое путешествие. Я видел, как отец доставал из тайника под половицей кожаный кошелек, и слышал звон монет: два серебряника и сто десять медяков были вложены в потайной карман моего дорожного мешка. Для семьи плотника в этой глуши это были значительные средства, порой составлявшие месячный доход. Мама же отвернулась, утирая глаза подолом передника: женская натура так переменчива, и Настя не смогла сдержать слез, когда меня собирали в дорогу.

…

И вот настал час ужина с Василием Федоровичем Мельниковым: мать готовилась к нему два дня. Я помогал ощипывать утку — жирную птицу, которую мы растили с весны: обычно такую забивали только на зимние праздники или свадьбы. Анастасия зажарила её с яблоками и травами, испекла свежий хлеб, достала горшочек солёных огурцов и даже маленькую флягу мёда (подарок от соседа-пасечника за починенный отцом улей) и аккуратно, красиво разложила все на стол.

Знакомый отца приехал к нашему дому аккурат к ужину. Я открыл дверь и первое, что бросилось в глаза, это его одежда: кафтан из добротной шерсти, отороченный мехом (не дорогим, но и не дешёвым, явно куньим), сапоги мягкие, на низком каблуке, начищенные до блеска, на поясе кожаный кошель, тяжёлый, позвякивающий. Сам Василий был довольно плотным мужчиной лет сорока с пузом и с аккуратно подстриженной бородой, начинающей седеть у висков. Лицо его было умное и расчётливое, глаза — серые, цепкие, которые сразу окинули нашу избу оценивающим взглядом.

— Степан, — кивнул он отцу. — Анастасия. — Взгляд скользнул по накрытому столу, задержался на утке, что-то даже мелькнуло у него в глазах: не восторг, а скорее понимание жеста, признание стараний.

Знакомый отца сел к нам за стол неторопливо, продолжая разглядывать всё вокруг со свойским ему наблюдательностью и любопытством. Мама крайне услужливо и вежливо отрезала для него добрый кусок птицы и положила вместе с гарниром и куском хлеба на скромной тарелке перед его лицом. Далее этот торговец аккуратно отрезал себе кусочек утки и аккуратно положил себе в рот. Явно смакуя и дегустируя мясо. Я ясно увидел, что для него подобные угощения и остановка чересчур просты: он точно почти каждый день пробовал более изысканные блюда под красное полусладкое вино в торговых трактирах, кафетериях и столичных ресторанах. Да даже его слуги в съемном тут жилье должно быть подавали ему что-то получше обычной по-деревенски запеченной утки. Однако в его взгляде не было отвращения или холодного призрения. Василий Федорович по достоинству оценил наши старания и жест, да и ни имел он ничего против сельской кухни.

Так что, делец не подал виду и даже похвалил хозяйку сего стола:

— Отличная утка, Анастасия: видно, с душой готовили.

Голос у него был глубокий, размеренный: голос человека, который умеет говорить с разными людьми от крестьян до мелких дворян на их языке и для всех казаться своим.

Чуть позже разговор зашёл о делах.

— Твои табуреты хорошо идут, Степан, — Василий отложил ложку. — Крепкие, ладные, в Аргонисе мастеровые их берут охотно, у меня есть несколько лавочников, которые постоянно спрашивают. — Он сделал паузу. — Мог бы с легкостью брать и больше, если производство увеличишь.

Отец вежливо кивнул:

— Спасибо за похвалу, хорошо, я подумаю над этим вопросом на досуге.

Потом толстый делец посмотрел на меня долгим и оценивающим взглядом.

— Значит, в кузнецы хочешь, мальчик?

— Да, господин Василий, — ответил я, стараясь держать спину прямо.

— Дар там какой-то необычный у тебя, говорит твой отец. Метки на изделиях оставлять можешь? — С добротой в голосе уточнил купец.

— Могу: магические, правда, их видят только люди со способностью к оценке и маги с талантом в этой области.

Он прищурился:

— Интересно, редкая штука: если научишься ковать хотя бы на уровне подмастерья, то спрос может быть. В столице всякие богачи любят вещи с изюминкой. — Федорович смачно отпил медовухи, уже явно немного раскрепостившись и раслабившись в этом скромном доме.