Сивая Могила - Александр Фрост

Дальше пошёл длинный, обстоятельный, деревенский разговор, из которого Морозов за три часа узнал больше, чем из всех московских бумаг.

Скоблины приехали в девятьсот девятом. Взяли надел на дальнем конце, у самого колка. Строились сами: сперва землянка, на второй год изба.

Первые два года шли ничего. На третий вымерзла рожь. На четвёртый пал скот — не у них одних, по всей волости была сибирская язва.

В двенадцатом умерла жена. В тринадцатом, летом, двое младших: «горячка была, у многих ребята померли».

А весною четырнадцатого Прохор продал избу, лошадь и надел и уехал с двумя старшими.

— Кому продал?

— Куприянову, — сказал староста. — У нас Куприянов скупает. Он тут второй по достатку.

Морозов записал фамилию.

— А как он тут стал вторым по достатку? — спросил он. — Приехали все в одно время и с одинаковой ссудой.

Дубовик посмотрел на него и ответил не сразу.

— Он с деньгами приехал, — сказал староста. — Продал в России хорошо и сюда с деньгами. А тут, ваше высокоблагородие, кто с деньгами — тот через шесть лет и первый. Мы ведь как: первый год землянка, второй изба, третий недород — и пошёл занимать. А занимать не у казны же.

— У Куприянова.

— У кого ж ещё.

— А колодец?

Дубовик поднял брови.

— Какой колодец?

— Прохор писал брату, что нашёл вещь, когда рыл колодец.

— А-а, — сказал староста. — Так он не колодец рыл. Он погреб рыл. У него изба на бугре стоит, он под избой погреб копал, в позапрошлом году.

Морозов очень медленно поднял голову.

— На бугре?

— На бугре, — сказал Дубовик буднично. — А что? У нас половина изб на буграх. Оно и правильно: место сухое, высокое, вода не подходит. На буграх и ставятся.

Свищов, сидевший до сих пор молча в углу, посмотрел на Морозова и чуть заметно кивнул.

Позже, выйдя во двор, он сказал вполголоса:

— Ты теперь понял, отчего он тебя сюда тащил?

— Понял.

— Ну скажи.

— Оттого, что в Петербурге я думал, что охотятся за редкостью, — сказал Морозов. — Сорок восемь предметов, одиннадцать лет, список на сорока одном имени. А тут выходит, что вещи лежат под каждым третьим бугром, и на этих буграх люди ставят избы, потому что там сухо.

— Вот, — сказал Свищов. — А теперь считай дальше. Сколько за шесть лет сюда водворили?

— Ляпунов говорил: сорок тысяч.

— Сорок тысяч, — сказал Свищов. — И всякий из них копал землянку, погреб, колодец и яму под картошку. За шесть лет, брат, тут перерыли столько, сколько не перерыли за прошлые триста.

Изба Скоблиных стояла на дальнем конце деревни, и стояла пустая: Куприянов, купив, поставил туда работника, а работник в мае ушёл на сплав.

Морозов обошёл её кругом.

Изба и вправду стояла на возвышении — на пологом бугре сажен двадцати в поперечнике, срытом с одного бока, откуда брали глину.

Погреб был под сенями: яма аршина в три, обшитая плахами, с лестницей.

Морозов спустился.

Внизу пахло землёй, было сыро и темно, и когда за ним прикрыли дверцу, он постоял, привыкая к темноте, и посмотрел.

Ничего.

Ни следа, ни свечения, ни искры.

Он простоял внизу минут десять, обошёл яму по кругу, потрогал стены, поднял с пола горсть земли.

Пусто.

Это его не удивило и даже успокоило: за полтора года он усвоил, что след держится месяцами, а не годами. Вещь ушла отсюда весной, вместе с хозяином. Ей полтора месяца как нет в этой яме, и от неё не осталось ничего.

Но проверить следовало, и он проверил.

Наверху он спросил у старосты:

— Прохор ещё что-нибудь находил?

— Черепки, — сказал Дубовик. — Кости какие-то. У нас все находят. Вон Гаврила в прошлом годе котёл откопал, медный, так он в нём свиньям варит.

— Котёл цел?

— А чего ему сделается.

Котёл Морозов осмотрел в тот же вечер, в темноте, под предлогом осмотра двора, и ничего не увидел, и это его отчасти успокоило: значит, свет не на всякой старине, а именно на тех вещах, о которых он думал.

А дальше пошло хуже.

Он спросил, как спрашивал в каждом деле: не умирал ли кто в деревне за последние годы необычно.

Прежде того, впрочем, он повидал Куприянова.

Тот жил в лучшей избе деревни — пятистенке под тесовой крышей, с амбаром и двумя лошадьми во дворе, — и оказался мужиком лет сорока, гладким, спокойным и умным.

По деревенским меркам он был богач: скупал у соседей хлеб, кожи и всё, что горит продать, ссужал деньги под будущий урожай и покупал наделы у тех, кто снимался.

— У Скоблина брали? — спросил Морозов.

— Брал, — сказал Куприянов без всякого стеснения. — Избу, лошадь и надел. Сто восемьдесят рублей отдал.

— Не дёшево?

— Дёшево, — согласился Куприянов. — А кто дороже дал бы? Он в марте продавал, кто в марте покупает? У него дети, ему ехать надо.

Морозов посмотрел на него и понял, что этот человек не сделал ничего противозаконного и что именно так, вероятно, устроена половина здешнего благосостояния.

— А старину у мужиков берёте?

— Беру, — сказал Куприянов. — Черепки не беру, а медное беру. Кому в город свезти — я свезу.

— Кому свозите?

— На пристань, — сказал он. — Там скупщики.

— А человек, что по деревням ездит перед ярмаркой?

Куприянов помолчал ровно секунду дольше, чем следовало.

— Ездит, — сказал он. — Второй год.

— Вы ему продавали?

— Продавал. Три вещи.

— Что за вещи?

— Бляшки, — сказал Куприянов. — Медные, с зверьём. Он их спрашивает: со зверем чтоб. Прочее не берёт.

— Сколько дал?

— По три рубля, — сказал скупщик и посмотрел на Морозова прямо. — А на пристани за такую полтинник дают.

Морозов записал.

— Он ещё что-нибудь спрашивал?

— Спрашивал, — сказал Куприянов и почесал шею. — И это, ваше высокоблагородие, я вам скажу, оно мне и не понравилось. Он спрашивал: а в дому, где она лежала, никто не хворал ли. И, коли скажешь, что хворал, — он ещё пятёрку сверх кладёт.

— За что?

— А не знаю, — сказал Куприянов. — Я и спрашивать не стал. Который платит вдвое,