Сивая Могила - Александр Фрост

Вечером Морозов спросил у старосты, как спрашивал в каждом деле: не умирал ли кто в деревне за последние годы необычно.

И староста стал перечислять.

Перечислял он долго и без всякого драматизма — так, как перечисляют убытки: у Кузьминых мать померла, старая была; у Панкратовых двое ребят от кори; Семён Лоскутов утонул на сплаве; у Гавриловых баба родами.

Морозов слушал, записывал и понимал, что тонет.

Он записал всё равно — сорок две строки, с именами, годами и причинами, — потому что за тридцать лет службы усвоил: список, который сегодня бесполезен, через месяц может оказаться единственным, что есть.

Строки читались одинаково.

«Панкратовыхъ Ѳедоръ, 4 г., корь». «Панкратовыхъ Дарья, 2 г., корь». «Семёнова Аксинья, 31 г., родами». «Кузьминыхъ Прасковья, 68 л., старость». «Скоблина Марья, 34 г., чахотка». «Скоблинъ Иванъ, 5 л., горячка». «Скоблина Настасья, 3 г., горячка».

Из сорока двух — восемнадцать детей до семи лет.

Морозов посчитал это дважды и записал отдельно, и в эту минуту курганы, вещи и светящаяся медь показались ему тем, чем они, вероятно, и были: занятной подробностью на краю совсем другой, куда более крупной беды.

В деревне из двадцати четырёх дворов за шесть лет умерло сорок с лишним человек, и это была не эпидемия, а обыкновенная жизнь: переселенцы мёрли от того, от чего мёрли везде, и мёрли много.

Найти в этом списке те смерти, что связаны с вещами, было всё равно что искать в реке определённую воду.

Вечером, в избе, отведённой им для ночлега, он сказал это Свищову вслух.

— Я не знаю, что тут искать, — сказал он. — Здесь всё сходится и ничего не сходится. Скоблин копал погреб на бугре и нашёл вещь. Через полтора года умерли жена и двое детей. Но в этой деревне у всякого второго умерли жена и двое детей, и без всяких вещей.

Свищов долго молчал.

— Ты правильно тонешь, — сказал он наконец. — Я тоже так тонул, первые года три.

— А после?

— А после понял одну вещь, и сейчас тебе скажу, только ты не спеши смеяться. — Он придвинулся ближе к лампе. — Тут, брат, дело не в том, что от них помирают. Тут дело в том, что около них помирают иначе.

— Как — иначе?

— Не знаю, — сказал Свищов. — Я, Александр Петрович, инженер, я привык мерить. А тут мерить нечем. Я тебе расскажу, как я это заметил, а вывод делай сам.

Он налил себе чаю и стал говорить.

За девять лет службы у хозяина он объехал сорок с лишним деревень и в каждой спрашивал одно и то же: где взяли, у кого лежало и что после было.

И в тридцати с лишним случаях получал один и тот же рисунок.

Вещь попадала в дом. Полгода-год ничего не происходило. А после в доме начинал кто-нибудь болеть — и болел не как обычно.

— Как это — не как обычно?

— Долго, — сказал Свищов. — Вот в чём штука. Тут люди мрут быстро: горячка — за неделю, чахотка — за год. А эти лежали. По два, по три года. Не поправлялись и не умирали. А как вещь из дому уходила — либо помирали в месяц, либо вставали на ноги.

Морозов сидел неподвижно.

Он вспомнил горного инженера Нартова, который вернулся с раскопок больным в сентябре и умирал всю зиму, а фельдшер Дементьев, посланный посмотреть, определил ему два месяца — и не ошибся.

И вспомнил другое, из дневника: «Декабря 4. Опять то же. Свет на стене против кровати».

— Гавриил Кондратьевич. А вы это хозяину говорили?

— Я это хозяину и принёс, — сказал Свищов. — В девятьсот девятом. Он выслушал и сказал: наконец-то у меня появился человек, который считает.

— И что он ответил?

— Он ответил, — сказал Свищов, — что знает это двадцать лет и что ждал, покуда кто-нибудь заметит сам.

— И вы не спросили, откуда он знает?

— Спросил, — сказал Свищов. — Он сказал: узнаете в своё время. — Он усмехнулся невесело. — Это, брат, у него любимое. Я это «в своё время» девять лет слушаю.

Морозов помолчал.

— Гавриил Кондратьевич. А вы за девять лет хоть раз пробовали проверить его самого?

— Пробовал, — сказал Свищов и посмотрел на него с интересом. — Ты, я гляжу, тоже собираешься.

— Собираюсь.

— И что думаешь искать?

— Бумаги, — сказал Морозов. — Всякий человек в этой империи оставляет след в бумагах: паспортная часть, домовые книги, купчие, податные списки. Тот, кто одиннадцать лет ездит по стране и покупает, не может не оставить следа.

Свищов долго молчал.

— Ты его ищи, — сказал он наконец. — Только я тебя, брат, предупрежу. Я это делал в девятьсот десятом. И знаешь, что нашёл?

— Что?

— Что он есть, — сказал Свищов. — Везде понемножку и всюду под разными именами. И что бумаг этих не десять и не двадцать, а сотни. Он, брат, не прячется. Он просто разложен по всей стране тонким слоем.

Морозов посмотрел на него.

— Двадцать лет, — повторил он. — Гавриил Кондратьевич, а сколько ему лет?

Свищов пожал плечами.

— По виду пятьдесят.

— А по вашему счёту?

— А по моему счёту, — сказал Свищов и отвернулся к окну, — я его девять лет знаю и за девять лет не заметил, чтоб он состарился.

Проверять рассказ Свищова Морозов начал на другое утро, и начал так, как проверял всё за полтора года: не веря на слово никому, включая тех, кому верил.

Способ он придумал в ту же ночь, лёжа на полатях и слушая, как за стеной вздыхает корова.

Тридцать случаев за девять лет — это память одного человека, а память, даже добросовестная, подбирает то, что подтверждает. Свищов ездил и спрашивал, где взяли вещь и что после было, — то есть заранее знал, что искать. Такой опрос всегда даёт нужный ответ.

Проверить это можно было единственным способом: зайти с другого конца.

Не спрашивать «где вещь и кто болел», а спрашивать «кто болел» — и только потом, у тех, кто назван, выяснять про вещь.

— Тимофей Ильич, — сказал он уряднику наутро. — Вы свою волость знаете?

— Знаю.

— Мне нужны