Бабник. Назад в СССР 4 - Роман Фабров

Следующая неделя в больнице тянулась как резина. Зимние каникулы закончились, и ребята стали приезжать заметно реже. Ну, все, кроме Татьяны. Та с упорством настоящего бульдозера навещала меня каждый день, и никакие мои уговоры поберечь себя и не мотаться лишний раз по морозу на неё не действовали.

— Тань, ну правда, нет смысла каждый день сюда таскаться, — пытался образумить её я.

— Лёша, не твоё дело, — совершенно спокойно отвечала она и ставила сумку с гостинцами на стул. — И вообще, не командуй тут.

Вот и весь разговор.

Зоя тоже разок заглядывала, вместе с Петром — тем самым нашим крепким парнем, который в активе отвечал за спортивную работу. Мишка приезжал один, без Светки, и уже выглядел практически здоровым. Синяк на лице окончательно сошёл, губа его зажила, так что со стороны и не скажешь, что ещё совсем недавно ему хорошенько досталось.

Ну и, конечно, в выходные меня навестили мама с отцом. Батя, как и обещал, притащил мне в больницу гитару.

Вот это уже было настоящее спасение от скуки.

Забыл, кстати, сказать. Была в моём беспомощном положении одна неприятная штука, о которой я первое время старался даже не думать. Я, если честно, жутко стеснялся, когда медсестра подсовывала мне под задницу утку.

Башкой-то я прекрасно понимал, что за годы работы она, наверное, чего только не насмотрелась и давно уже перестала обращать внимание на голые пятые точки и прочие мужские причиндалы. Но всё равно мне было как-то не по себе.

Она всё-таки как-никак женщина. Пусть и медсестра, пусть для неё это обычная работа, но мне-то от этого совсем не легче. Думаю, некоторые мужики меня поймут. Во всяком случае, я в этом совершенно не сомневаюсь.

В первые дни от нечего делать я перезнакомился со всеми мужиками в нашей палате. В основном здесь лежали обычные работяги: кто с аппендицитом сюда попал, кому желчный прихватило, ещё у одного была грыжа. И, что характерно, почти все они угодили в больницу примерно в одно и то же время — в новогодние праздники.

Один мужичок, представившийся Толиком, рассказывал, что аппендицит ему удаляли практически под бой курантов. Праздник пропускать ему совсем не хотелось, поэтому он до последнего терпел и в итоге чуть не получил осложнение.

— Пока все мои друзья пили да плясали, я на операционном столе валялся, — жаловался бедолага, поправляя подушку. — Вот такой праздник, Алексей, — шмыгнув носом, добавил он.

Двое других товарищей попали сюда с желчнокаменной болезнью. Один постоянно ругался на пресную больничную кашу, второй мог часами спорить с дежурной медсестрой по поводу того, что ему можно есть, а что нельзя. Ещё один лежал с грыжей и большую часть времени молча смотрел в газету или книгу, за что мужики тут же окрестили его Интеллигентом.

Но самым интересным персонажем оказался дядька по фамилии Сорока — Фёдор Павлович. Он здесь уже считался старожилом. Третью неделю валялся в палате с перитонитом, и теперь врачи готовили его к повторной операции.

На вид ему было слегка за сорок. Выглядел он, честно говоря, так себе: плечи узкие, руки ухоженные, никаких мозолей и грубой кожи. Зато имел густые усы и постоянно поглядывал на окружающих своими насмешливыми глазами. И почему‑то именно с ним мы очень быстро нашли общий язык.

Фёдор Павлович очень любил поговорить. Мог часами рассказывать смешные истории из своей или чужой жизни, вспоминал, как ездил вместе с комсомольцами поднимать целину, рассказывал о рыбалке и вообще обо всём, что в данный момент приходило ему в голову.

А я слушал.

После нескольких дней больничного ничегонеделания любой нормальный разговор уже воспринимался как культурное мероприятие. А уж если собеседником оказывался Фёдор Павлович, то я был готов слушать его хоть до самого отбоя.

Первые несколько дней после реанимации я просто лежал пластом, слушая, как кто‑то в палате кашляет или храпит, как хлопают двери и периодически кто‑то шаркает подошвами, проходя мимо нашей палаты по коридору. А потом наконец решил: хватит валяться.

Через неделю после ранения я впервые попробовал встать.

Осторожно спустил ноги с кровати, ухватился руками за металлическую спинку и медленно приподнялся. И тут же понял, что я, похоже, немного поспешил. Ноги задрожали, живот обдало такой дикой болью, что я аж зубы стиснул до хруста. Перед глазами на секунду всё потемнело.

— Спокойно… — пробормотал я себе под нос, судорожно хватая ртом воздух.

Замер на несколько секунд, пережидая, пока боль отпустит. Потом сделал шаг. Другой. Вроде получилось.

Правда, со стороны, наверное, выглядело это так, будто я впервые в жизни оказался на собственных ногах и теперь сам не очень понимаю, что с ними дальше делать. Но мне было откровенно плевать. Я уже так устал валяться без дела, что ни какими словами не передать.

И вот наконец я всё‑таки пошёл.

Сначала сделал по палате один полный круг. Шёл медленно, осторожно, держась рукой за спинки соседних кроватей и периодически останавливаясь, чтобы перевести дух. Вернулся к своей койке, сел и минут десять просто отдыхал, собираясь с силами.

После обеда решил замахнуться на большее и выйти в коридор. Нужно же было проверить, остались ли ещё люди на белом свете.

Шучу, конечно. Просто за неделю одни и те же физиономии в палате мне уже порядком надоели. Впрочем, почти все, кроме дяди Феди. С ним хоть поговорить можно было, а остальные за это время успели надоесть мне так, что я уже по звуку угадывал, кто сейчас кашлянул, а кто пёрнул на всю палату. Вот такие нравы, будь они неладны, в советских больницах. Но зато теперь я хотя бы мог немного пройтись и это радовало.

А ещё от скуки меня спасал батин подгон — это я про гитару. Правда, играть на ней я мог потихоньку, а петь пока вообще не получалось: даже разговаривать было больно, а уж если случайно рассмеёшься, то живот сразу напоминал о себе так, что веселье мгновенно заканчивалось.

Поэтому я в основном просто сидел у себя на кровати и тихонько бренчал, подбирая аккорды к очередной песне.

А вот дядя Фёдор продолжал рассказывать свои истории. Иногда такие забавные, что я начинал хохотать и тут же хватался за живот, стараясь остановиться.

— Тише ты, балбес, — ворчал он. — Швы же разойдутся.

— Сами виноваты, — сквозь смех