Бабник. Назад в СССР 4 - Роман Фабров

И ведь действительно чуть не разошлись. Но, слава советской медицине, всё обошлось.

Как‑то вечером, уже после ужина, я сидел на своей кровати и подбирал на гитаре аккорды к какой‑то песне. Фёдор Павлович тем временем читал книгу и готовился к завтрашней операции. По нему было видно, что мужик очень переживает, хотя изо всех сил старался этого не показывать.

— Алексей, а можешь чего‑нибудь спеть? — неожиданно попросил он наконец, оторвавшись от чтива, и повернулся ко мне.

Я, честно говоря, даже немного опешил от такой просьбы. Но отказывать ему почему‑то совсем не хотелось. Кто‑то великий когда‑то сказал, что музыка лечит. Я в эту мистику, конечно, не особо верил, но вот настроение хорошая песня поднимает гарантированно.

Немного поразмыслив и перебрав в голове всё, к чему успел подобрать аккорды за последние дни, я решился. Пробежался пальцами по струнам, чуть подтянул колки и запел — тихонько, вполголоса, чтобы лишний раз не напрягать зашитое пузо. Всё‑таки после своих приключений геройствовать мне совершенно не хотелось.

Это была песня «Лебединая верность» (музыка Евгения Мартынова, стихи Андрея Дементьева).

Над землёй летели лебеди

Солнечным днём,

Было им светло и радостно

В небе вдвоём.

И земля казалась ласковой

Им в этот миг,

Вдруг по птицам кто‑то выстрелил

И вырвался крик…

Во время исполнения куплета я покосился по сторонам, проверяя, никому ли в палате не мешаю своими песнопениями. Но оказалось, что мешать я как раз перестал одновременно всем. Мужики, лежавшие на соседних кроватях, один за другим подобрались и теперь внимательно слушали. Даже Веня, который постоянно кашлял, на этот раз сидел тихо, будто боялся случайно нарушить тишину в палате. Поймав этот настрой, я увереннее повёл припев:

Что с тобой, моя любимая,

Отзовись скорей,

Без любви твоей

Небо всё грустней.

Где же ты, моя любимая,

Возвратись скорей,

Красотой своею нежной

Сердце мне согрей…

Пел я негромко, но в палате стояла такая тишина, что было слышно каждое движение пальцев по струнам. Никто не разговаривал, никто не кашлял и даже не шуршал одеялом. Казалось, все вдруг на несколько минут забыли, где находятся и зачем сюда попали.

Я хочу, чтоб жили лебеди,

И от белых стай

Мир добрее стал.

Пусть летят по небу лебеди

Над землёй моей,

Над судьбой моей летите

В светлый мир людей!

Я допел последние слова припева, дав последнему аккорду затихнуть. Несколько секунд никто не произносил ни слова. Подняв взгляд от гитары, я тут же заметил нашу дежурную медсестру. Она сидела на краю кровати Толика, немного отвернувшись в сторону, и вытирала глаза кусочком бинта.

Вот этого сейчас я точно не ожидал.

Сначала слегка растерялся, не зная, как в такой ситуации поступить. Мужики тоже молчали, и никто почему‑то не спешил разрушать эту тишину.

Первым не выдержал Фёдор Павлович. Он тяжело вздохнул, потёр ладонью щёку и хрипловато произнёс:

— Хорошая песня… Даёт мотивацию жить дальше.

Я посмотрел на него и только сейчас заметил, что книга, которую он до этого постоянно держал в руках, лежит закрытой на тумбочке.

Эту затянувшуюся паузу грубо прервал резкий скрип двери. В палату заглянул дежурный врач — молодой, хмурый мужчина с фонендоскопом, торчавшим из кармана халата. Судя по всему, музыку он услышал ещё из коридора и теперь был настроен крайне недоброжелательно.

— Это что ещё за самодеятельность? — строго спросил он, обводя взглядом притихших мужиков. — Больной, ну‑ка сейчас же уберите инструмент. У нас тут хирургическое отделение, а не дом культуры. Людям покой нужен. Завтра у кое‑кого операционный день, а вы тут концерты устраиваете.

Медсестра, всё ещё державшая в руке кусок бинта, которым только что вытирала слёзы, попыталась было робко возразить врачу:

— Но, Сергей Романович, песня ведь действительно хорошая…

Дежурный так выразительно на неё посмотрел, что бедная женщина тут же осеклась. Быстро поднялась с Толиковой кровати, поправила халат и поспешила наружу.

Оставшись без поддержки, я молча убрал гитару в чехол. Спорить с доктором не имело смысла, да и пузо после пения всё‑таки начало немного саднить.

А утром началось.

Едва за окнами забрезжил блёклый январский рассвет, в помещение с грохотом вкатили каталку. Пришло время Фёдора Павловича. Мужики притихли, глядя, как Сорока перебирается на простыню. По его лицу было видно, что внутри он здорово мандражирует, но держался молодцом. Даже попытался ободряюще подмигнуть мне своими насмешливыми глазами.

— Ну, Алексей не прощаемся, и не скучайте тут без меня, — усмехнулся он, устраиваясь поудобнее.

— Вы давайте, Фёдор Павлович, возвращайтесь побыстрее, — ответил я. — Так ведь… — Мужики, повернулся я к своим товарищам по несчастью. Они словно китайские болванчики закивали и что‑то там загомонили одновременно.

— Вот и договорились, — улыбнулся я. — Так что не задерживайтесь сильно, — попытался я приободрить мужичка.

Каталка загремела по коридору, и через несколько секунд Сорока скрылся за поворотом, направляясь к лифту.

В палате сразу стало непривычно тихо.

Я поймал себя на том, что действительно переживаю за этого человека. Вроде бы познакомились совсем недавно, а он успел стать мне почти другом, если это можно так назвать. Перитонит — штука паршивая, особенно в семидесятые годы, когда с антибиотиками всё было далеко не так просто, как в будущем. Оставалось только надеяться на золотые руки хирурга, который будет делать операцию.

Чтобы хоть немного отвлечься от дурных мыслей, я решил аккуратно доковылять до туалета. И вот тут выяснилось, что по больнице уже вовсю поползли слухи про моё вчерашнее выступление. Сарафанное радио в советских медучреждениях, похоже, работало быстрее любого интернета.

Пока я медленно брёл по длинному коридору, придерживая рукой зашитый живот, из соседних дверей то и дело высовывались любопытные физиономии. Кто‑то провожал меня взглядом, кто‑то перешёптывался, а одна санитарка выглянула из‑за угла и тут же спряталась обратно.

Но настоящий сюрприз ждал меня у самого туалета.

Там меня перехватили две молодые практикантки в белоснежных халатах и кокетливо накрахмаленных колпачках. Завидев меня, девушки тут же зашушукались, переглянулись и принялись так откровенно улыбаться, что я невольно остановился. Одна из них поправила выбившуюся прядь волос и лихо стрельнула в меня глазами.

«Вот тебе и больница», — подумал я. Но, само собой, ничего я этим пигалицам отвечать не стал.

Ещё вчера я валялся с зашитым животом и думал, как бы сходить в туалет без приключений, а сегодня, оказывается, стал местной звездой больницы. Правда, для полной уверенности в собственной популярности мне всё‑таки не хватало хотя бы