Император Пограничья 31 - Евгений И. Астахов
Он впервые за вечер посмотрел на князя прямо.
— Похоже это на детройтское вооружение. Только Детройт своих машин не показывал никому и не продавал ни одной. Значит, либо продал, либо у Платонова своё производство. Который из двух ответов хуже, я пока не решил.
Фон Редерн вновь задумался о том, что напишет герцогам.
Эту войну те начали, чтобы узнать, чего стоит Платонов, и заплатили именно за это. То, что он не слабее Архимагистра, в Берлине знали ещё до войны. Чтобы выяснить, на что он способен ещё, нужно было заставить его сражаться из последних сил. Однако хан и барон сочли дальнейшие потери неприемлемыми и отступили прежде, чем Платонову пришлось выложить на стол всё, что у него есть. Установить предел его личной силы они так и не смогли.
О самом бое барон думал больше всего. Он привык, что противник рано или поздно ошибается, и всегда этой ошибки дожидался. Платонов за весь день толком не ошибся.
Сильный маг, когда заклинание не проходит, бьёт тем же ещё и ещё, пока не выдохнется: остановиться для него значит признать, что он не справился. Платонов трижды атаковал, понял, что не достанет, и занялся батальоном. Барон неожиданно для себя проникся уважением к Платонову, хотя прежде за противниками никаких достоинств признавать не любил.
В Великом князе Освальда тревожил даже не маг, а полководец.
Пустой караван выставили затем, чтобы ударил по нему именно он. Барон всегда угадывал чужой замысел раньше других и на этот раз угадал ровно то, что ему показали. Такого с ним ещё не случалось.
Размышляя над потерями Железных псов, фон Редерн впервые подумал, что этот контракт может стоить ему компании.
Грызла его и куда большее неприятная мысль. Если в Шарлоттенбурге не знали, против кого посылают батальон, значит, Платонова там недооценивали. Если знали, то, нанимая барона, намеренно скрыли, какие потери ему грозят. В этот вечер Освальд всё больше подозревал, что его сознательно подставили. Вслух такого обвинения он бы не высказал.
Все командиры уже высказались. Возможности человека в штатском, сидевшего у стены, за этот день так и остались непроверенными.
Отойдя от колонны, барон направился именно к нему. Присутствующие проводили барона удивлёнными взглядами.
— Двенадцать минут, — он остановился в трёх шагах от стула, и ровный голос ему изменил впервые за день. — Двенадцать минут Платонов был занят мной одним. Я купил вам это время жизнями своих людей. Где вы, чёрт бы вас побрал, были⁈
* * *
Реми де Монтескьё давно сидел на неудобном стуле у стены.
Такие разбирательства он уже видел трижды, и каждый раз спорили на другом языке. Дело срывается, и дальше в комнате начинают искать козла отпущения; порядок всегда один, меняются только имена.
Когда хан двинулся к трону, Монтескьё вжался в спинку стула и встать не сумел. Ноги не слушались.
Барон не вмешивался, и Реми пришлось бы самому гасить магию хана. Всё зависело от того, успеет ли он это сделать. Атакуй хан в полную силу, опоздай Монтескьё на полсекунды, и дворец сложился бы, похоронив его вместе со всеми, кто стоял в зале. Поэтому он не отводил глаз от хана, оценивал расстояние до него и пытался угадать, каким будет первый удар.
К магии хан не прибёг. Он взял князя за горло, и гасить оказалось нечего. Монтескьё просидел всё это время с готовым заклинанием, которое не мог применить, и к концу у него подрагивали пальцы.
Оставался и другой страх, мучивший эфироманта с начала вечера: кто-нибудь из присутствующих мог опознать, зачем он приехал. Остальные командиры открыто служили по договорам, а его участие держали в тайне. Пока никто им не интересовался, он надеялся остаться неузнанным.
Когда ага заговорил про раненых и плату, Монтескьё понял, что ссора кончилась, и услышал собственный шумный выдох.
Однако теперь барон фон Редерн стоял перед ним и требовал ответа.
— В полосе, — Монтескьё встал со стула, потому что сидя на такое не отвечают. — В той самой, куда за эти минуты легли самые масштабные заклинания. Именно там я и был. Сначала я едва не погиб от магии Платонова, а потом от вашей собственной, барон. Так что оба раза я был достаточно близко.
— И гасили? — с вызовом уточнил Освальд.
— Гасил. То, что падало прямо на меня.
— Вам платят не за то, чтобы он оставался живым.
— Мне, — Монтескьё выдержал паузу, — платит не Астрахань и не Железные псы. Договор у меня заключён не с вами, и отвечать по нему я буду не здесь и не сегодня.
Оба удара он описал правдиво. Те, кто оказался рядом с ним на правом берегу, могли подтвердить, где он находился, а смертоносные струи обрушил сам барон.
Имени фон Редерн не назвал ни разу: он знал, кто перед ним, и не собирался называть его при посторонних. Однако у Монтескьё всё равно похолодели кисти. Теперь два десятка присутствующих знали, что он умеет гасить чужие заклинания и должен был помешать Платонову. К утру весть об этом разойдётся по кошам и родам вместе с описанием его лица.
О настоящей причине своего бездействия он умолчал. Он решил, что больше не выйдет против Платонова, ещё в тот вечер, когда слуги собрали ему саквояж, а он сидел над остывшей едой, понимая, чьи интересы ему придётся отстаивать. Он приехал создать видимость участия и своего добился.
Герцог держал его на двух крючках и пользовался ими без стеснения, но принуждать Монтескьё к службе можно было лишь до тех пор, пока тот жив: с мёртвого Арбитра пользы никакой. Погибать ради герцога он не обещал и потому предательством своё бездействие не считал.
Отпуск у него истекал в конце месяца, и все эти дни он проведёт здесь. Эфироманту при обороне каждый день найдётся работа сразу в десяти местах: гасить вражеские заклинания над стенами, проверять артефактные контуры, снимать чужие щиты. Он выберет работу, ради которой не придётся выходить из-за укреплений.
Держаться подальше от боя он умел даже лучше, чем гасить чужие заклинания.
* * *
К полуночи в лагере Младшего Жуза не осталось ни одного духа.
Абулхаир-хан шёл между костров и слышал, чего не хватает. Весь поход аруахи днём и ночью бежали у стремян, и без них степного стана не бывало. Маги исчерпали силы ещё засветло, и стало тихо. Эта тишина была хуже воя.
Раненые лежали по всему