Арт. Семьдесят пятый - Константин Георгиевич Калбанов

— Роман Тимофеевич, вы, часом, меня ни с кем не перепутали? — разом похолодела она.

— И в мыслях не было вас обижать, Клавдия Петровна. Я от чистого сердца, — произнёс, сгребая эти проклятые монеты.

— Вы всё испортили. До свидания, милостивый государь.

Она поднялась и, не оборачиваясь, ушла в дом. Идти следом, чтобы объясниться? Э-э-э не-ет. Глупость несусветная. Только хуже сделаю. Поэтому поднялся и направился к конюшне, где должен находиться Елизар. И надеюсь, что лошади уже осёдланы.

Не прошло и пяти минут, как мы оказались за пределами усадьбы, а вскоре покинули и пределы поместья Островской. Вот только ехать домой я не собирался. В конце-концов меня ожидают только к вечеру. Нет мстительней и коварней оскорблённой женщины, и оставлять у себя за спиной такую проблему глупость несусветная.

Мы заехали в рощу и остановились в тени деревьев. Я скинул с себя сюртук, пристроил на коленях этюдник и вновь вооружился карандашом. Уже привычно замер, перебирая перед мысленным взором различные картинки. Наконец поймал зацепившую меня и приступил к работе.

Вообще-то, я думал, что у меня не получится настроиться на нужный лад. Но постепенно любимое дело захватило, дурные мысли выветрились из головы, а на грудь перестало давить чувство вины за нанесённую обиду. Времени было уже четыре часа по полудни, когда я наконец закончил и удовлетворённо потянулся. Теперь можно ехать обратно…

— Что именно вам было не понятно во фразе «барыня не принимает»?

После часового препирательства через дворовых Островская наконец вышла ко мне. Я выложил на журнальный столик рисунок. На нём она была изображена за чаепитием, всё так же красива и желанна, но с соблюдением всех приличий. Правда, в этот момент в её взгляде плясали бесята.

— Вы не сможете показать тот рисунок посторонним. Он слишком личный. Этот же не вызовет кривотолков. Я ведь пробыл у вас в гостях сутки и приезжал сюда с конкретной целью, — пояснил я свои действия.

— И вы не будете извиняться за глупость? — вздёрнула она бровь.

— Слова пусты. За человека должны говорить дела. Я поступил дурно, и мне искренне жаль.

— Когда тебя ждут дома? — отложив рисунок, спросила она.

— К вечеру.

— Ну что же, у нас ещё есть время, чтобы я могла простить тебя…

Поганый

Ч-чёрт, я так лёгкие выплюну! Всё, сейчас добегу до вон того поворота и активирую плетения. Какого вот так над собой издеваться? Я ведь не мазохист, в самом-то деле. И опять контрольная точка позади, и снова назначен новый рубеж, и по-прежнему муть перед глазами, хочется всё бросить к едрёной фене, но в то же время мне это нравится.

Несколько месяцев жизни беспомощным обрубком… Как только вспоминаю об этом, то все эти тяготы кажутся сущей безделицей. Перетерпеть, выдержать, выстоять, дотянуть и не сдаться. Да легко! В смысле тяжко, конечно. Но я сделаю это! Тем более что в этом есть смысл. Мне, пятидесятилетнему мужику, в учебном центре тоже приходилось несладко, но я понимал, что лучше слить бочку пота там, чем пару литров крови на поле боя. И сейчас ничего не изменилось.

Дворяне — это не только права, привилегии и статус, но ещё и обязанности. И здесь все благородные обязаны служить, а где, определяет уже полученный тобою дар. Мой — воина, и никакая иная служба, кроме военной, для меня не существует априори. Я пополню ряды ратников, которые неизменно несут службу на засечной черте. Минимум три года, за которые нужно не сгинуть. Если повезёт, то это окажется тихая застава. Но удача баба капризная и любит подготовленных. Вот я и готовлюсь.

Телесные руны отличное подспорье, но они лишь усиливают предоставленную базу. Если ты слабак, то не ожидай многого. Поэтому одарённые занимаются физической подготовкой без их использования. И я сейчас бегу по просёлку в полной выкладке, не задействуя усиления.

Оружейный пояс с двумя шлеями, на котором закреплены пара длинноствольных пистолетов, два подсумка с пулями под разные калибры, две пороховницы с дозаторами под тридцать второй и двенадцатый калибры, четыре метательных ножа и рунный кинжал. Сабля в ножнах закреплена на спине с помощью хитрого использования плечевой системы. Это матушка подсказала. Выхватить клинок из такого положения не хватит длины руки, что ни говори, а там больше метра. Зато при беге не мешает, а на то, чтобы распустить кожаный ремень и подхватить ножны, требуется всего-то пара секунд. На спине же и моя девятиствольная дура. Общий вес этого добра потянет под пуд. Такие дела.

Каждое утро до завтрака я пробегаю трёхкилометровый кросс с полной выкладкой. В субботу пятёрочку как с куста. В воскресенье законный выходной. После пробежки непременно спортивный городок с упражнениями на силу и ловкость. Затем холодный душ и завтрак с семьёй. Далее занятия по фехтованию с матушкой.

Игорь прибить меня за это готов. Он-то надеялся, что на каникулах отдохнёт от всего этого. Но не тут-то было. Пришлось ему составлять мне компанию, хотя и в облегчённом варианте. А тут ещё и его обида за секача до кучи. Отец с Анной тоже занимается, но ей это в удовольствие, потому как над ней никто и не думает измываться. У волхвов всё иначе. Им в ближний бой вступать не надо.

В полдень медитация, после чего мои уходят на боковую, а я сажусь за рисование. Не то чтобы у меня много заказов. Если честно, то их попросту нет. Слишком уж дорого для уездного городка. Поэтому я рисую наших крестьянок в различных вариациях. Приличных, конечно же. Эти рисунки забираю в рамку под стекло. Отец и матушка раздаривают их соседям помещикам и знакомым в уездном Винёве. Вот такая своеобразная реклама. Опять же, это ведь моё хобби.

Не забываю я и про свою мастерскую. Правда, с помощниками у меня не ахти. Попробовал было выпросить у отца, но получил категоричный отказ. Задействовать крестьян, которых он перевёл на оброк без их согласия, он не желает. Там ведь каждая рабочая пара рук на счету. Главы семей на что-то рассчитывали, когда брались обрабатывать арендованный участок земли. На привлечение крепостных мастеровых строгий запрет, так как у них и без того дел хватает, а выгорит ли что из моей задумки с порохом или нет, совершенно непонятно.

Вот и выходит, что тружусь я в мастерской самостоятельно, по мере своих сил