Первый секретарь - Григорий Ясинский

— Не всё, — ответил я. — Пока он не верит Сергею настолько, чтобы что-то делать. Поэтому и вызвал меня спросить и поговорить.

Я выдержал паузу чуть дольше, чем было нужно.

— Но теперь уже с явным пристрастием уточнил, кто именно был позавчера на охоте. Решил, что мы там насчет отставки договаривались.

Я поменял местами два вопроса. В действительности Хрущёв сначала спросил о гостях Брежнева, а уже потом помянул Галюкова. Теперь все выглядело так, будто состав нашей компании ему обязательно требовалось сопоставить с чужим сообщением.

Подгорный хотел возразить, но Леонид Ильич даже не повернулся к нему.

— Подожди ты. Что Микоян говорил?

— Микоян особо ничего. Но теперь проверяет, кто с кем разговаривал. Начать собирается с Галюкова, потом навестить Игнатова. Мне пришлось объяснять, что на охоте обсуждали только хозяйственные дела. Про ваш спор с Алексеем Николаевичем рассказал, — добавил я, обращаясь к Саше. — Иначе оставалось сказать, что мы весь день только стреляли.

Шелепин впервые перебил мой рассказ:

— Ты про проверки рассказал?

— Про них. Что в текущие распоряжения нельзя вмешиваться, а вы договорились разбирать разногласия вместе. Никиту это заинтересовало. Велел передать, собирается вызвать вас — Леонида Ильича, Николая Викторовича, Александра Николаевича. Меня тоже.

— Когда? — спросил Подгорный.

— На неделе. Но Микоян с поручением от Никиты ждать общего разговора не будет. Я предложил с Галюковым сам поговорить, чтобы узнать, что именно он знает. Микоян сразу отказался, и Никита его поддержал.

— Он тебя прямо о наших разговорах спрашивал? — уточнил Брежнев.

— Сказал, что собираемся и обсуждаем, кто чем недоволен. Потом спросил о Косыгине и Саше. Я предложил обсуждать их материалы при товарищах. Именно к этому теперь и надо быть готовыми. Потом уже Сергей при мне повторил слова Галюкова, про тебя и Николая. Вы же его навещали и разговаривали, поэтому на вас он и ссылался, когда начал языком мотать явно лишнего.

Все в ЦК хорошо знают, как сломал партийную карьеру Игнатову Хрущев три года назад, отправив на хозяйствование. Поэтому Игнатов один из тех, к кому заговорщики обратились первыми.

Мне хотелось добавить, что он уже решил убрать их обоих из Президиума. О такой угрозе я читал в рассказах про подготовку переворота. Но тогда пришлось бы отвечать за каждое слово, а готового подтверждения у меня не было.

Здесь кончалось то, что можно было защитить своей неточной памятью. Я знал, что Анастас Иванович только собирается встретиться с Галюковым. Но Брежневу уже представлялась серьезная проверка, которую ведут без нашего ведома и о результатах которой нам не сообщают. Я не стал его поправлять.

— У него были бумаги? — Леонид Ильич говорил всё тише. — Фамилии откуда брал? Читал или так спрашивал?

— На столе бумаги лежали, но мне их не показывали. Сергей рассказывал только по памяти. Не советую рассчитывать, что Сергей принёс одну сплетню и этим всё ограничилось, — решил еще раз предупредить я.

Про записку по сельскому хозяйству, которую активно обсуждали Хрущев с Микояном, я рассказывать, конечно, не стал. Ведь сейчас мне нужно было, чтобы Леонид Ильич услышал именно свою фамилию из уст Хрущева.

Он долго молчал.

— Значит, никаких звонков сегодня, — сказал Подгорный. — Завтра тоже. В понедельник каждый занимается своим. На неделю вообще прекратить разговоры. Пусть успокоится.

— На неделю? — с удивлением переспросил Шелепин.

— А ты куда-то спешишь? — Подгорного мои слова и реакция на них Брежнева уже начали заметно нервировать.

— Я пока никуда. Но если Никита Сергеевич начнёт вызывать людей по одному, через неделю разговаривать будет уже не с кем.

— Тем более не надо давать ему повода. Надо с Николаем Григорьевичем поговорить, — начал было Подгорный. — Откуда у его человека сведения? Если он болтает при прислуге и охране о таком…

— Теперь уже поздно с ним говорить!

Брежнев закричал так неожиданно, что Подгорный осёкся. За дверью звякнула посуда.

— Ты понимаешь, что Володя рассказывает? Никита фамилии называет, Микоян выясняет, кто к кому ходил, а мы сидим и собираемся ещё звонить Игнатову! Всё надо прекращать. Сейчас же. Никаких встреч, никаких разговоров. Николай, что у тебя на понедельник назначено — отменяй. С Александром тоже никто никуда не едет, — сейчас реально впал в истерику Леонид Ильич.

— Леонид, потише, — попросил хозяин. — Здесь слышно.

— А раньше ты об этом думал? Когда через голову председателя полез охрану менять, думал, кто услышит? Я просил тебя разбираться с его людьми? Теперь Никита спросит, зачем мне понадобились возле него другие, и что я отвечу? Что Николай Викторович почему-то об отпусках заботился?

«Вот, Леонид Ильич уже сам все себе домыслил и объяснил», — с удовлетворением понял я.

Подгорный побагровел. Он уже открыл рот, но Брежнев не дал ему вставить слова, потому что обрушился на меня:

— И ты тоже хорош, Володя. Вчера всё спокойно, всё у тебя в руках. Сегодня выясняется, что за нами уже смотрят. Ты ведь для чего нам нужен был? Чтобы мы вот так сидели и ждали, кого первым вызовут к Никите на ковер?

Мне хотелось ответить, что за спокойствие ему никто не ручался. Это было бы справедливо и совершенно бесполезно. Я подождал, пока он договорит, и весомо сказал:

— За вами Комитет не смотрит. От меня таких указаний никто не получал. Но если Хрущёв завтра вызовет моего заместителя и поручит ему проверку, вы уверены, что об этом сначала доложат мне? — я не должен давать Брежневу ни одной возможности расслабиться хоть на секунду.

Леонид Ильич откинулся от стола, словно ему стало тесно. Рубашка под пиджаком прилипла возле воротника, он оттянул её пальцем и посмотрел на дверь.

— Значит, тем более прекращать. Если начнём сейчас метаться, сами подтвердим. Надо спокойно работать. Никита вызовет — придём, объясним. Никакого выступления не готовили, человек наплёл, товарищи подобным возмущены. Я с ним сколько лет работаю, он меня знает.

— Вас он и назвал первым, — напомнил я.

— Потому что знает! Потому что от меня такого не ждёт. И если я к нему приду сам, без этой вашей суеты, он со мной поговорит. Не