Таксист из Forbes 12 - Ник Тарасов

Он положил телефон и посмотрел на её салат с одним перевёрнутым листом. Утром машина будет стоять у подъезда, и она сядет. Впервые за два дня у него было что-то назначено и подтверждено, и он позволил себе это почувствовать.

* * *

На Тверскую я приехал без двадцати пять и десять минут просидел в машине, глядя на подъезд. Витрины ещё не зажигали. Листок с тремя вопросами остался дома, но вопросы я помнил, и проговаривать их значило готовиться к речи, которой у меня не было.

Ройтман встретил меня в дверях кабинета и, прежде чем пропустить, спросил негромко:

— Хотите разговаривать при мне или без меня?

— Как он скажет.

— Правильно.

Ракитин пришёл ровно в пять. Пальто снял сам, повесил на крючок у двери, сел в торце стола, на тот же стул, что в прошлый раз, и положил перед собой блокнот в клетку и ручку колпачком вверх. Ройтман поставил было перед ним кружку, и Ракитин чуть отодвинул её пальцами.

— Благодарю. Я своё в четыре выпил.

— Я могу выйти, — сказал Ройтман. — Если вам удобнее.

— Останьтесь. Раз вопрос личный, пусть его слышит кто-то ещё.

Ройтман сел у окна, в стороне, с пустым листом.

По дороге я начинал этот разговор раза четыре, и все четыре раза с того, что понимаю, как это выглядит. Начать мне не дали. Ракитин положил ладонь на блокнот и заговорил первым, ровно, как зачитывают вслух протокол.

— Геннадий Дмитриевич, честно говоря, я и малейшего понятия не имею о том, что вы хотите мне сказать. Тем более сейчас, когда разбирательство по страховому случаю Викторова приостановлено. Так что слушаю вас.

Фразу он приготовил заранее, как я свои четыре начала, и сказал её от первого слова до последнего, ни разу не сбившись. Главное в ней стояло в середине, между «тем более» и «так что». Приостановлено. С лета я жил с этим человеком в голове. Сверял за него свои даты, просыпался с его «я ничего не утверждаю», в сентябре сидел за этим же столом и считал, сколько он уже сложил. А он сообщил мне это между делом, как сообщают, что лифт сегодня не работает.

Сначала отпустило всё сразу, как в машине после долгой дороги, когда глушишь мотор и руки ещё держат руль. Потом я заметил, что он смотрит. Ручка лежала рядом с блокнотом, он её не трогал. Сталь на нём была ровная, матовая, с усталостью по кромке, и я понял, что середину фразы он поставил туда нарочно. Ему нужно было увидеть, знаю я или нет.

— Приостановлено, — повторил я.

— Вам не сообщили?

— Мне никто ничего не сообщает.

Он чуть наклонил голову, как наклоняют, когда сошлась цифра. Писать ничего не стал.

— Я не по делу Викторова, — сказал я. — Я про Веронику.

Секунду, а может, две он меня не понимал. Смотрел так, будто я назвал фамилию из чужой папки, и я видел, как он ищет, откуда она у меня, и не находит. Потом нашёл. Матовая некрашеная сталь на нём ушла вглубь, и из-под неё поднялась его синь, та, что я видел на слове «Филиппины». Тогда она шла мимо меня. Теперь она шла прямо на меня, и в ней было столько боли, что я опустил глаза на стол.

— Я узнал про неё из старой заметки и из вашего интервью, — сказал я. — Попросил Германа Аркадьевича собрать про вас открытые сведения. Он нашёл. У меня есть знакомый в Маниле, через него я получил контакт хорошего адвоката по уголовным делам. Хочу предложить его вам.

Сказал я это одним куском, как отдают документы на подпись, и сразу пожалел.

— Вы собирали про меня папку.

Он не спросил, он назвал. Голос остался прежним. Руки нет: он взял ручку, снял колпачок, надел обратно и снова снял. По синему у него пошла тёмная багровая полоса, как по железу, которое долго держали у огня, и в правом виске у меня толкнуло так, что я моргнул.

— Да.

— Зачем?

На одну секунду он перевёл взгляд к окну, на Ройтмана. Ройтман не шевельнулся.

Фраза «хотел понять человека» лежала у меня наготове ещё с машины. Я её оставил там.

— Хотел знать, кто занимается делом Викторова. И что может пригодиться, если у меня с вами начнутся проблемы.

— Рычаг.

— Да.

— Спасибо, что не стали врать. Вы искали, за что меня взять. Нашли мою дочь. И принесли её сюда, на этот стол.

Я ничего не ответил. Всё так и было, кроме одного: принёс я её не против него. Но доказать это сейчас было нечем.

— Моей дочери вы уже писали? — Его фон сменился на багровый.

— Нет.

— Кому-нибудь её фамилию называли?

— Нет. Спросил только про адвоката. Без имени.

Колпачок встал на место и больше не снимался. Ракитин повернулся к окну.

— Вы откуда брали информацию, Герман Аркадьевич?

— Открытые публикации. Газета в Маниле, одно наше издание. В закрытые базы я не хожу.

— Принято.

Он снова повернулся ко мне, и багрового на нём стало меньше. Остыть он не остыл. Он его убрал, как убирают со стола бумаги, которые посетителю видеть не надо.

— В Маниле, — повторил он. — Знакомый.

Этого я ждал ещё утром. Знал, что придётся сказать «Манила» человеку, который в сентябре положил рядом дату моего авиабилета и дату разрешения на ангар. Можно было сказать «знакомый за границей». Я сказал как есть.

— С той поездки.

— Отдыхали.

Без вопроса. Ручка над блокнотом постояла и легла обратно на стол, а строку он так и не написал. Разбирательство было приостановлено, а рука у него всё равно потянулась записать.

— И вы решили, что можете мне помочь, — сказал он.

— Решил, что могу спросить про человека в Маниле.

— Седьмой год, Геннадий Дмитриевич.

Он сказал это негромко, и голос у него в первый раз за всё время дрогнул, на слове «седьмой».

— Вы думаете, вы первый, кто нашёл мне адвоката? Я обращался. Сначала здесь, потом там. Платил. Мне присылали бумаги, я их переводил, что-то сам, со словарём, по ночам, что-то за деньги. Я добивался, чтобы мне хотя бы объяснили, где она. Что будет дальше и когда. — Он положил ручку. — Один был хороший. Я так думал.