Таксист из Forbes 12 - Ник Тарасов

Он не кричал. Он говорил так, как, наверно, говорил это себе много раз, в машине, на кухне, в пустом кабинете, и от этого было хуже, чем если бы кричал.

— Я не говорю, что он мошенник. Дело трудное, страна чужая. Я не знаю, что он мог сделать и чего не мог. Я знаю, что прошло шесть лет. И теперь приходите вы. С папкой на меня и с адвокатом для неё.

Я хотел сказать, что Багио держит слово даже по чужим долгам. Что человек не случайный, двадцать лет в судах, и что заплатить можно сколько скажут, хоть завтра. Всё это уже стояло у меня во рту в правильном порядке, как на переговорах, где пакет сильнее был у меня. И тут я поймал себя: всё это пока доказывает одно, как сильно мне хочется, чтобы получилось. Ему от моего хотения легче не станет.

— Ваш знакомый — адвокат? — спросил Ракитин.

— Нет.

— С этим адвокатом вы работали?

— Нет.

— Тогда что вы мне сейчас предлагаете, кроме надежды?

На этом слове с ним что-то случилось. Он сам его сказал, сам и услышал. В синем у самого дна мелькнуло светлое, соломенное, какое бывает на стали, когда её едва тронешь огнём, и тут же погасло. Погасил он его сам, я видел, как. Так человек, который шесть лет просыпается раньше будильника, кладёт руку на звонок до того, как тот зазвонит.

Мне стало обидно. За себя, по-детски, будто я принёс подарок, а его не стали разворачивать. Захотелось сослаться на деньги, на то, что я не кто-нибудь. В прошлой жизни я на такой вопрос отвечал цифрой, и цифра заканчивала разговор. Цифры у меня сейчас не было. Был номер в телефоне и одна утренняя фраза из Манилы.

— Контакт, который вы можете проверить сами, — сказал я. — И возможность поговорить с ним напрямую. Больше я пока не знаю.

Вышло намного меньше, чем я шёл сюда сказать. Ракитин это услышал, у него чуть опустились плечи. Мне показалось, что от облегчения.

— Свою дочь, — сказал он, — и свою работу я с вами вместе обсуждать не буду. Ни сейчас, ни потом. Приостановлено оно или нет.

— По вашей работе я ничего не прошу.

— А чего вы от меня хотите?

— Ничего.

— Так не бывает.

— Я понимаю, почему вы так думаете.

Он смотрел на меня долго. Я выдержал, хотя хотелось смотреть на чашку с чаем, которая ему так и не понадобился. Доказать ему, что бывает, я не мог, и пытаться было бы хуже, чем молчать.

— Там написано, около трёх, — сказал вдруг Ракитин. — В заметке. Мальчику.

— Да.

— Ему было два года и десять месяцев. Она всем говорила «почти три». Она ему всегда прибавляла, с рождения. В роддоме ей сказали «три двести», а мне по телефону она сказала «три с половиной». — Он поправил ручку на столе, на сантиметр, и не сразу убрал от неё пальцы. — Это я к тому, что в газете она четыре абзаца. А так она человек.

Синь на нём не уходила, и я больше на неё не смотрел. До этой минуты вся Вероника была для меня фотографией сумочки рядом с линейкой, без лица. Теперь была женщина, которая прибавляет сыну месяцы, потому что ей хочется, чтобы он скорее вырос, и сама над этим смеётся.

Спросит ли он, считаю ли я её невиновной, я не знал. Он не спросил. Я бы ответил, что не знаю, и он, наверно, знал, что я так отвечу.

— Можно Геннадию не верить, — сказал Ройтман от окна.

Мы оба повернулись. Он не встал, только положил ручку на свой пустой лист.

— Контакт проверяется отдельно от него. Если захотите, я пришлю вам сведения о человеке: где он числится, как с ним связаться официально. Поговорите сами. Ни документов, ни денег через Геннадия передавать не нужно. Дальше этого я в манильских делах не понимаю и делать вид не буду.

Ракитин подумал.

— А вы ему верите?

— Я его адвокат, — сказал Ройтман. — Отвечу так: в этой комнате он сегодня сказал больше неудобного, чем удобного. Я это слышал.

Ракитин открыл блокнот, посмотрел на чистую страницу, на которой так ничего и не написал, и закрыл.

— Я подумаю.

— Конечно.

— Сведения пришлите мне на почту, — сказал он Ройтману. — На ту, с которой я вам писал про крышу. Если я не отвечу, это тоже ответ.

— Понял вас.

Он встал, взял с крючка пальто и надел его, не застёгивая. Блокнот убрал во внутренний карман. Уже у двери обернулся ко мне, и я подумал, что он скажет что-нибудь ещё. Он сказал:

— Всего доброго, Геннадий Дмитриевич.

Без «рад видеть в добром здравии». Дверь закрылась. Шаги по коридору к лифту были ровные, не быстрые, и только у самого лифта он остановился, будто что-то забыл, и потом пошёл дальше.

Ройтман взял со стола его нетронутую чашку и переставил на поднос. Я сидел.

— Я, наверное… — начал я и не знал, что дальше. Наверное, зря. Или надо было начать с конца, как Толян учил.

— Вы предложили, — сказал Ройтман. — Он услышал. Звонить ему завтра не надо. И послезавтра тоже.

— Я и не собирался.

— Собирались. — Он сел за свой стол и надел очки. — Сведения я ему отправлю сегодня. Продиктуйте мне имя этого человека и где его смотреть.

Я продиктовал. Он записал от руки, медленно, по буквам, и прочёл мне вслух, чтобы я проверил. Я сидел и думал, что Ракитин ушёл с правом сказать «нет» человеку, который сам себе с утра казался спасителем, и что это справедливо. И что дело Викторова приостановлено, а я узнал об этом последним и от него. Обидно было всё равно. Я посидел ещё, ждал, пока отпустит, не дождался, встал и поехал домой.

* * *

Сообщение пришло, когда Марго поворачивала ключ в двери.

«Маргарита, добрый день. Завтра в 9:00 буду