Цена милосердия - Илья Городчиков

Я подтвердил его последнюю мысль и сказал при всех, что смена должна была закончиться до второй телеги. Никита взял на себя запоздалую замену: он слышал просьбу и мог назвать Макара без моего разрешения.

Я не собирался делить ответственность на удобные доли, чтобы каждому досталась только безопасная часть. Семёну требовался отдых и следующая работа под наблюдением, а Климу — врач в назначенные часы. Его имя осталось в нашей книге среди пациентов, чьё состояние ещё нельзя подводить итогом.

Дитрих предложил двух местных помощников для коротких задач у входа и при смене повязок. Макар уже освоил первые строки нашего листа, второй, Осип, давно работал в его палате и умел заметить перемену раньше, чем найдёт нужные слова для записи. Я опасался, что смешанная смена снова породит путаницу.

Никита взял пустой лист и показал, где передают человека от одного помощника другому, а где зовут врача. После часа совместной работы он добился, чтобы оба местных повторили действия без подсказки. Их опыт дополнил наш, освободив Ивану и Петру настоящие часы сна.

Мы переписали расписание при всей группе. Непрерывную работу сократили, перерывы защитили от случайных поручений, на входе поставили замену с названным временем. Никита получил право менять дежурного немедленно, если видит усталость либо задержку, и сообщать мне уже после того, как нужное место занято.

Прежде я каждый раз требовал окончательного согласования, теперь эта минута могла принадлежать больному. Для меня оставили собственный отдых, хотя при виде нескольких пустых строк хотелось заполнить их обходами.

Клим провёл день под наблюдением Дитриха. К вечеру повязка оставалась сухой, он пил и узнавал подошедшего к койке Никиту. Ни один из нас не называл это завершением лечения. Семён, выспавшись, попросил зайти к нему и извиниться. Я разрешил после того, как врач закончит осмотр, Клим имел право не слушать наши объяснения о расписании, пока ему тяжело. Семён вернулся и сказал, что солдат спросил только, кто придёт ночью. Он смог назвать имя Осипа и время следующего обхода.

Я подошёл к Климу позже, когда он попросил воды. Он узнал меня и спросил, можно ли завтра написать домой самому, дрожащие пальцы плохо держали перо. Пётр предложил помочь под его диктовку после утреннего осмотра.

Я согласился и попросил не включать в письмо обещаний о скором возвращении, которых врач ещё не давал. Клим сердито ответил, что собирался сообщить жене лишь своё местонахождение и спросить о детях. Его планы на следующий день были обыкновенными, и потому мне особенно хотелось, чтобы они состоялись.

Вечером я достал футляр Анны. На первом листе написал, что мы устроили приём у ворот, сократили потерянное время и вместе с Дитрихом помогли солдату с повреждённой кистью. Слова выходили гладкими.

Егор Садовников уже пробовал придерживать деревянную ложку здоровой рукой, помогая себе большим пальцем раненой, это давалось с болью и требовало новых осмотров. Я перечитал страницу и заметил, что в ней нет дня, который всё ещё сидел у меня в груди. Чистая бумага позволяла убрать Клима Харитонова из письма одним движением руки.

Я не собирался рассказывать Анне чужую болезнь по имени и подробно описывать кровотечение. Но мог сообщить, что неверно распределил людей, один из них пропустил перемену у больного и нам пришлось срочно помогать. Я переписал начало, оставив успехи на месте, и добавил несколько строк о том, что исход пока неизвестен.

Написал, что испугался потери человека из-за расписания, составленного собственной рукой, и изменил его вместе с Никитой и местными работниками. Письмо перестало походить на отчёт, который хочется показать начальству.

Я вспомнил, как недавно просил Анну писать о своих обычных днях и при этом сам едва не отправил ей только самые выигрышные эпизоды. Ей пришлось бы узнавать меня по победным листам, тогда как мои товарищи жили среди последствий моих решений. Я не перекладывал на неё тревогу, которой она не могла помочь из Петербурга. Мне хотелось, чтобы, читая о нашей работе, она понимала, почему я иногда отвечу всего несколькими строками и почему даже в такой строке назову случившееся прямо.

С её последнего листа я помнил спор об имени переводчицы. Спросил, удалось ли оставить полную подпись и как отец принял её решение. Вспомнил сцену пьесы, которую мы читали у садовой ограды: героиня наконец заканчивает свою мысль, прежде чем отец предлагает за неё удобный ответ.

Анна тогда убрала лишнюю реплику, а я только после её объяснения услышал паузу, нужную актрисе. Теперь мне хотелось узнать, сохранится ли эта пауза в печатной книге. Такой вопрос был нашим собственным разговором, продолжавшимся через расстояние.

Я дошёл до последней строки и остановился. Клим лежал в соседней палате, где врач уже назначил наблюдение, мне казалось, что уход от стола ради проверки сделает письмо честнее. Я положил карандаш, но дверь открыл Дитрих. Он пришёл сообщить, что Клим отвечает ясно, новых следов крови нет, Осип принял смену и назвал нужные признаки без подсказки. Дитрих увидел незаконченный лист и спросил, для кого я собираюсь писать этой ночью. Я назвал Анну, не убирая футляра в карман.

— Тогда закончите, пока в палатах спокойно, — сказал он, придвинув мне стул обратно к столу. — Я буду рядом с больным ещё несколько часов и сам позову вас, если понадобится другое решение. Сегодня вы уже посмотрели его вместе со мной. У ваших людей появились часы сна, пусть у человека, который ими распоряжается, тоже останется час для письма.

Я дописал Анне, что её слова о честных коротких письмах оказались полезнее моего прежнего намерения рассказывать только об удачах. Указал число, место отправления и адрес, по которому можно ответить через военную почту.

Потом перечитал страницу один раз и запечатал её, не вычёркивая абзац о своей ошибке. Никита зашёл за новой сменной ведомостью, увидел готовый конверт и взял его для утреннего посыльного. Я остался у стола ещё на минуту, слушая, как за стеной спокойно переговариваются люди, которым доверил ночь.

В конце октября посыльный добрался до госпиталя ещё затемно. Грязь подсохла у него на сапогах белыми полосами, пока он спрыгивал с лошади, я вышел во двор вместе с Никитой. За ночь у осаждённого Кольберга произошла вылазка.

Посыльный знал, что людей возвращают с передовых позиций, но называл число, которое услышал до того, как их стали собирать. Он сам поправил себя дважды и перестал считать, когда заметил мой взгляд.

Я