Речной Князь. Книга 4 - Тимофей Афаэль
— Потому и делаем всё тихо, — я переложил потесь, обходя плот с лесом. — Зуба брать надо грамотно. Продумать всё. Только не сегодня, пока у нас лари серебром набиты. Сперва дело, после — счёты.
Гнус подал голос из-под полуприкрытых век, не меняя страдальческой рожи:
— А я, значит, опять в этой бабьей тряпке преть буду?
— Будешь, — подтвердил я. — На пристани ты Касим, хворый и важный. Сойдём, запрёмся за тыном — снимай тряпку и отдыхай. Заслужил.
— Слава речным богам, — выдохнул Гнус с таким чувством, что чуть лопух не выронил.
— А к Греку, — голос я сбавил ещё на пол тона, — пойдём сегодня. Узким кругом пойдём, чтобы лишних взглядов не привлекать. Кого беру — скажу на дворе. На такое дело толпа без надобности.
Карасик дёрнулся, набрал было воздуху — вопрос так и распирал пацана. Я скосил на него глаз, и он осёкся, проглотил своё «а я?» обратно. Учится, молодец.
— Так, слушай команду, — сказал я в полный голос: разговор был окончен. — Правь во-он туда, где барки купеческие жмутся. Где гуще народ.
— В гуще нас и не разглядят, — кивнул Бес.
— На то и расчёт.
Струг повело к пристаням. Я перехватил потесь поудобнее, выискивая, к какому мостку приткнуться, чтоб не на самом виду, но и не в глухом углу, где чужаков первым делом и щупают. Народ на причалах кишел — грузчики, приказчики, женщины с корзинами, мужики рабочие. Над всем этим висел ровный гул, какой держится только над большим торгом, да крик чаек, дерущихся за рыбьи потроха.
Где-то там, в каменной верхотуре за крышами, сидел над своими корчагами безумный дед. Ждал, поди, того лесного бродягу с куриным яйцом. Вот и дождался.
— Причаливаем, — бросил я. — Бес, мыт готовь. Гнус — страдай красиво.
К мосткам мы приткнулись с краю. Лыко завёл конец на столб, притянул. Струг ткнулся бортом в почернелые сваи и замер.
Я сошёл первым, как охране и положено. Под подошвой колыхнулись склизкие доски. Воняло тут так, что с непривычки вышибало слезу. Карасик ступил следом, сморщился и зажал нос ладонью.
— Дыши ртом, — обронил я вполголоса. — И руку убери. Невольнику смрад не помеха.
Пацан руку опустил. Кривился, но терпел.
Не успели мы и половину выгрузить, как переваливаясь уткой по мосткам, прикатил толстый мытарь, в добром кафтане, с навощённой дощечкой и писалом за ухом. За ним плёлся малый с сумой для серебра. Мытарь оглядел струг, прищурился на осадку, пожевал губами.
— Чьи? Откуда? Надолго встали?
— Купца Касима люди, — Бес поклонился ровно настолько, чтобы показать вежливость, не ниже. — С низовьев пришли, за товаром. Постоим, пока господин закупается.
— Постоите — платите. — Мытарь зацарапал писалом по воску. — Стояночное с судна. С головы по людям. — Он повёл подбородком, считая нас глазами, и споткнулся о Карасика. — А энтот чей будет? Раб? С живого товара особый мыт.
Гнус, не подымаясь с тюков, прогнусавил что-то гортанное и сварливое, со знакомым уже взвизгом на конце. Карасик от господского рыка втянул голову и затрясся вдвое усерднее.
— Господин гневается, — со вздохом перевёл Бес. — Говорит: где это видано, мыт с пащенка драть, который и серебрушки не стоит. Говорит: в полдень я тут полгорода кормить буду на закупе, а у меня за дитятю серебро тянут?
Мытарь глянул на хворого богача, на перстень у того на пальце, на скучного Волка, что стоял над ларями скалой, и в толстой его башке щёлкнуло: с этих сегодня капнет крупно, лучше не злить по мелочи.
— Ну, дитё не считаю, — пошёл он на попятную. — С судна да с людей давай.
Бес отсчитал стояночное. Сверху еще чуть отсыпал, не дав мытарю и рта раскрыть про «досмотр».
— Это господин жалует. Чтоб струг наш никто чужой не тревожил, пока стоит.
Серебро кануло за пазуху, как камень в воду. Мытарь разом подобрел, черкнул бирку, сунул Бесу.
— Стойте с миром. Покажете на выходе. — И покатил дальше, к соседней барке.
— Жирный, — буркнул Волк ему вслед, взваливая ларь на плечо. — Такого только режь да топи, серебром лопнет.
— Да уж это точно, — сказал я. — Бери добро. Уходим с воды.
* * *
Лари и тюки мы взвалили на себя сами. Чужим грузчикам касаться нашего добра было нельзя — под двойным дном ларей лежало то, за что на любом торгу глотку режут. Гридь и понесла. Бес впереди дорогу показывал. Гнуса вели под локоток, как и подобает хворому господину, а Карасик семенил у его ноги с лопухом, хоть махать на ходу было и незачем, но для виду.
Мы прошли посад и Устье обступило нас со всех сторон.
После Гнезда, после наших трёх полусрубов без крыш, город валил с ног своим размахом. Дома стояли на каменных основаниях, в два этажа, с резными гульбищами поверху. Народу — не протолкнуться. Орали торговцы, нахваливая товар, грохотали телеги. Пахло уже не портом с запахом рыбы, а печёным хлебом, кожей, пряным дымом из харчевен, и над всем этим плыл несмолкаемый гвалт.
Клещ шёл, задрав голову. Рот у него был удивлённо приоткрыт. Бугай зыркал по сторонам. Карасик и вовсе обомлел от крупного города. Глазищи в пол-лица вылупил, забыв и про лопух, и про роль.
— Рты закрыть, — процедил я, не оборачиваясь. — Гридь. Вы это сто раз видали.
Челюсти сомкнулись. Спины выпрямились. Я видел, чего им это стоит, — но они держали строй, и со стороны мы шли не разинями деревенскими, а дорогой и опасной свитой при богатом южанине, которой весь этот гомон давно поперёк горла. На нас косились, но дорогу уступали. Здоровенный Волк с топором да Бесова прямая спина приказчика говорили сами за себя.
Сам-то я портов повидал — таких, рядом с которыми всё Устье в кошель сложить можно. Но и у меня, чего греха таить, шевельнулось что-то под рёбрами от этого живого, сыто орущего города. Слишком долго мы жили зверями в лесу.
Бес вёл уверенно, ныряя из улицы в улицу, прочь от пристанской вони и сутолоки. Дома пошли справнее, заборы выше. Наконец он придержал шаг у крепких ворот в высоком частоколе и кивнул на них через плечо.
— Вон оно. Двор Третьяка. Мужик мутный, но за серебро язык проглотит, и сделает вид, что нас не видал. Тут и встанем.
Бес стукнул в калитку несколько раз с