Речной Князь. Книга 4 - Тимофей Афаэль

Впустил нас сам хозяин. Гладкий, кругленький, в опрятном кафтане, с лицом таким сахарно-радушным, что после него хотелось пересчитать на руке пальцы. Он скользнул взглядом по «Касиму», по ларям, по Гриди в кольчугах. Взгляд его сделался хитрым.

А потом взгляд его наткнулся на Беса и сахар на роже подтаял.

— Бес… — выговорил он тихонько. — Свят-свят. Сказывали ж, тебя на Городце… того.

— Сказывали, — Бес осклабился. — А я вот он. Земля сырая не приняла, выплюнула. Здоров будь, Третьяк. Дело к тебе.

Хозяин сглотнул, оглянулся на ворота — не видал ли кто, — и поспешно их притворил.

— Дело так дело, — забормотал он, снова натягивая улыбку. — Заходите, заходите, чего на пороге-то…

Сговорились быстро. Двор Третьяк держал для заезжих гостей — потому и клети крепкие, и забор в рост, и пёс злой. Бес запросил весь двор себе, без чужого постоя, да чтоб хозяин с домочадцами на эти дни перебрался на другой свой двор и сюда дорогу забыл. Третьяк было заломил цену, помянул и риск, и убытки. Про доброе имя тоже не забыл, но Бес отсыпал ему рубленого серебра и доброе имя отошло в сторонку. Им сыт не будешь. Хозяин смёл серебро в рукав, покланялся, шепнул, где колодец да где дрова, и увёл своих со двора, не оглядываясь. Уж этот точно нас не видел.

Калитка за ним затворилась. Волк опустил тяжёлый засов в скобы.

И двор стал наш.

Я выпрямил спину. Скучная рожа наёмника сползла сама собой — за высоким забором играть было не перед кем.

— Лари в дальнюю комнату, — велел я. — Ту, что без оконца. Туда же товар. Подоприте дверь и кого-то на охрану поставить надо.

— Так, в караул, — взял слово Волк. — Клещ, Бугай — к воротам и вдоль тына, по очереди. Лыко — на чердак, глянь оттуда округу. Дозор не спать, по двору не шастать. Чужой ткнётся — не пускать. Своих, кроме нас, тут нет. Поняли?

— Поняли, Волк, — за всех отозвался Клещ.

— Со двора не выходить. Совсем. Кто за калитку нос высунет — самолично шкуру спущу. Город не наш, потому и светиться нечего.

Пока мужики растаскивались по местам, Гнус уже воевал со своим тряпьём. Размотал чалму, швырнул её на тюк, как дохлую гадюку, содрал потный халат и остался в исподнем. Тощий, бледный, но счастливый до слёз.

— Всё! — выдохнул он, блаженно почёсывая бока. — Кончился господин Касим. Помер, лихоманка его забери. Дайте человеку квасу.

— Касим тебе ещё пригодится, — осадил я. — Тряпьё выстирай да просуши. Назад тем же порядком пойдём.

— Да выстираю, выстираю… — Гнус уже шарил по дому в поисках жбана. — Кормчий, а вы куда теперь? К деду своему бешеному?

— К нему. — Я повернулся к своим. — Волк. Бес. Со мной. Идём на разговор.

Волк коротко кивнул, скинул кольчугу на лавку — в Каменный конец гриднем не пойдёшь, там купеческая стража, а не речная пьянь, лишний раз глаз мозолить ни к чему. Натянул простой кафтан, топор сунул под полу. Бес уже стоял у калитки, готовый ко всему.

Я сходил к нашим запасам, взял небольшой узелок и сунул за пазуху. Бруски лежали в нём, обёрнутые в чистую холстину, — наше с Карасиком варево, в дорогу прихваченное.

И тут под локтем нарисовался сам Карасик.

— Кормчий, а я? — Глаза горели, лопух он уже бросил. — Я с вами! Мыло-то наше, я его сам варил, со щёлоком возился, руки до сих пор саднят! Мне ж интересно, чего дед скажет…

— Стой, — я положил ему руку на плечо, не дав разбежаться. — Это тебе не ярмарка. Мы идём к человеку серьёзному, опасному, и за ним стоят люди ещё опаснее. Там не до нянек. Понял?

Лицо у пацана вытянулось.

— Так я ж не нянька, я…

— Твоя работа на сегодня сделана, и сделана хорошо, — оборвал я. — А теперь новая у тебя задача. Сядешь у калитки, к щели прильнёшь и будешь смотреть на улицу в оба. Углядишь чужого, что у двора крутится — ори дурниной на весь двор. Это дело важнее лопуха. Доверю тебе спину всей ватаги. Потянешь?

Карасик пошмыгал носом, переваривая. Обида боролась в нём с гордостью, и гордость одолела — спину доверили все-таки, а не золу мешать оставили.

— Потяну, — буркнул он. И всё же не утерпел: — А мыло-то покажешь? По правде?

— Покажу, — я качнул узелком. — И скажу, чьё варево. Слово даю. Дед оценит — твоя в том доля обязательно будет.

Пацан просиял, метнулся к калитке и прилип к щели так, будто там медовые пряники раздавали.

Я обвёл двор взглядом.

— Бес, открывай и пошли к деду.

Засов мягко вышел из скоб. Мы выскользнули за калитку по одному, и она затворилась за нами. Улица приняла троих неприметных людей — высокого мрачного мужика, поджарого приказчика с лёгким шагом да молодого в простом кафтане, что молча держался посерёдке.

Город сомкнулся вокруг. Впереди, за крышами, серым горбом подымался Каменный конец.

* * *

Каменный конец встретил нас тишиной и порядком. После гвалта на пристани тут было почти спокойно. Вокруг возвышались добротные дома и высокие заборы. Улицы были мощеные камнем. Жил здесь народ при деньгах, а деньги шума не любят. Пару раз навстречу попалась стража — крепкие молодцы при оружии, что мерили прохожих цепким взглядом. Бес тут же сгорбился, опустил глаза, прикинулся приказчиком при деле. Нас пропустили.

Дом Грека я узнал издали.

Та же старая башня тёмного камня, тот же забор с железными шипами поверху. За забором надсадно забрехали псы. Я задрал голову к трубе. На этот раз, дым из неё валил уже не жёлтый и едкий, что в прошлый раз слёзы вышибал, а белёсый и чистый.

— Дед не промах. Все правильно сделал, — сказал я тихо. — Не жжёт больше. Делает, как я показал.

— Кому показал? — не понял Волк. — А, ты про то как желтизну чистить…

— Ну да. Впрочем, сейчас увидишь.

Бес стукнул в калитку. Долго не открывали — только псы заходились лаем. Потом отъехало оконце, и в щель уставился заспанный глаз.

— Чего надо? — просипел служка недовольно. — Хозяин никого не принимает. Занятой он, хворый. Идите, идите…

Спорить я не стал. Подался ближе к щели и сказал:

— Беги к хозяину. Передай слово в слово: пришёл человек с куриным яйцом. Запомнил? Человек с куриным яйцом. И поторопись. Замешкается — снова получит булыжник в окно.

Глаз моргнул. Что-то в нём