Огненный 1944 - Роман Смирнов

И он научился курить. Это оказалось самым простым и самым, как ни странно, важным. Курево структурировало день. Между «сейчас нельзя» и «сейчас можно» проходила вся солдатская жизнь, и когда становилось можно, наступала маленькая передышка, в которую втискивалось всё человеческое: разговор, шутка, воспоминание, письмо. Игнатьич говорил, что человек, который на войне не курит, — либо святой, либо покойник. Тамбовский святым не был.

— Гриди, — сказал Игнатьич как-то вечером, когда они сидели в щели за третьей траншеей и ждали, пока немец отработает свои вечерние двадцать минут. — Ты письмо-то писал?

— Кому?

— Ну не мне же. Домой.

Тамбовский помолчал.

— Некому, Игнатьич.

— Совсем?

— Совсем. Отца в сорок первом взяли, в сентябре, и всё, ни письма, ни бумаги — как в воду. Мать в сорок втором померла, зимой. — Он сказал это ровно, как говорят о том, что уже отболело и стало просто фактом биографии. — Дом стоит, наверно, да в нём чужие живут. Двоюродная сестра где-то в эвакуации, да я адреса не знаю.

Игнатьич покивал, ничего не сказал и стал сворачивать.

— Плохо, — сказал он наконец.

— Чего плохо?

— Что писать некому. — Он послюнил бумагу. — Человеку надо, чтоб было кому. Не для них — для себя. Пишешь и вроде как проверяешь, что ты ещё есть. А не пишешь — так и растворишься тут потихоньку, и сам не заметишь.

— А ты кому пишешь?

— Жинке. Второй уже год пишу, отвечает через раз, почта дурная. — Он затянулся. — И Степанову вдове написал.

Тамбовский повернулся к нему.

— Написал?

— А как же. Мы с им с сорок второго. Кому и писать, если не мне. — Игнатьич смотрел в темнеющее небо, откуда вот-вот должно было начаться. — Написал: погиб, мол, Степан Кузьмич честно, на переправе, вёл лодку и до последнего вёл. Что смерть была быстрая, — соврал, конечно, я не знаю, быстрая или нет, да ей-то зачем это знать. Что похоронен, мол, по-человечески. — Он помолчал. — Тоже соврал. Мы его в реке оставили, лодку сносило, некогда было.

Тамбовский молчал.

— Ты вот что, — сказал Игнатьич. — Ты тоже ей напиши. От себя.

— Я? Что я напишу? Я его три недели знал.

— Ты за него греб. Ты вместо него доплыл. Больше некому. — Он посмотрел на мальчишку в упор. — Напиши, что он тебя, молодого, взял под крыло и учил, и что ты его не забудешь. Ей это надо, поверь. Ей от начальства пришла бумажка казённая, а от живого человека — ничего. Так и будет думать, что муж её был номер в списке.

Немец начал точно по часам, и разговор кончился сам собой.

Письмо тамбовский написал через два дня, во время дневного затишья, огрызком чернильного карандаша на листке из чьей-то тетради. Писал долго. Три раза начинал заново, потому что выходило либо казённо, либо жалобно. В конце концов написал коротко, семь строк, и главное, что сумел сказать, было: «Он меня в лодке учил, как грести, и сказал держаться его, и я держался, и потому дошёл. А он не дошёл. Я вам это пишу, чтобы вы знали, что он не просто так был, а меня спас, и я живой. Меня зовут Гриднев, я из-под Тамбова, восемнадцать лет».

Игнатьич прочёл, шевеля губами, и сказал:

— Годится.

Больше он ничего не сказал, но письмо взял и отдал куда следует сам, потому что у него это выходило вернее.

А войны в эти три недели было ровно столько, сколько её бывает на участке, где наступление кончилось, а оборона не началась.

Двенадцатого их подняли брать высоту с отметкой, которую все звали Лысой, потому что на ней не осталось ни куста. Взяли к вечеру, положив на скатах человек тридцать, а ночью немец контратаковал и сбил, и утром брали снова. На третий раз закрепились. Тамбовский тогда впервые в жизни бросил гранату в человека, которого видел в лицо, — не в силуэт, не в серое, а в лицо, — и потом полдня ничего не чувствовал, а к ночи его вырвало, тихо, в стороне, чтоб никто не видел. Игнатьич видел, но не подошёл. Утром сказал только: «Пройдёт», и это было правильно, потому что прошло.

Восемнадцатого приезжал корреспондент из армейской газеты, ходил по траншеям, записывал в блокнот, спрашивал у бойцов, что они думают о выходе на государственную границу. Бойцы отвечали, как положено, а он записывал, и было видно, что записывает не то, что слышит, а то, что напишет. Он спросил и тамбовского. Тамбовский сказал, что думает: что за границей всё то же самое, земля как земля, и немец тот же, и стреляет так же. Корреспондент кивнул, записал что-то и в номере от двадцать второго написал: «Молодой боец Гриднев, отличившийся при форсировании, говорит, что советский солдат несёт освобождение народам Европы». Игнатьич прочёл газету вслух, все посмеялись, а тамбовский обиделся, но ненадолго и молча.

Двадцать четвёртого немец начал огрызаться сильнее обычного, и по этому, а не по газетам, стало понятно, что что-то меняется.

Он вдруг стал жечь больше снарядов, чем жёг всю неделю. Ночью на той стороне слышали моторы. Наша разведка притащила пленного — сонного связиста, взятого по глупости у самого своего блиндажа, — и после его допроса ротного вызвали в штаб батальона, а вернулся он с приказом: закрепляться крепче, углублять траншеи, готовить противотанковые средства, ждать.

— Чего ждать? — спросил кто-то.

— Того, что придёт, — сказал ротный.

Приказ этот, как всякий приказ, пришёл сверху и по дороге растерял всё, кроме сути. В штабе фронта у Кирпоноса он выглядел иначе и был длиннее: там знали, что немец подтягивает на этот участок танковую дивизию, и знали, зачем её подтягивают. В батальоне от всего этого осталось: копать глубже, гранаты к бою, ждать.

Об этом в роте потом говорили в щели, за куревом. Игнатьич рассудил так:

— Значит, немец сюда танки везёт. А танки он везёт, когда собирается сшибать. Или когда боится, что мы сшибём его.

— А мы сшибём?

— А это, Гриди, не нашего с тобой ума дело. Наше дело — окоп поглубже да патронов побольше.

Он был прав, и всё же тамбовский, лёжа в ту ночь в углублённой на два штыка траншее, думал о другом. Он думал, что война последние три недели была тихой и от этого казалась вечной, а теперь вечность кончалась, и впереди опять была та воронка, в которую его уже дважды затягивало: