Десант. Купол - Андрей Вершинин
— Вот Лосиный, — сказал Лука и провёл длинный овал. — Вот гать, она с северо-востока, от вырубки. Шесть вёрст от Заболотья, и немец про неё не знает. Вот Заболотье, — он ткнул палкой в угол. — А между ним и нами плёс, чистая вода. По плёсу на лодке можно. Это ты, лейтенант, запомни.
— Запомнил.
— А тут, по краям плёса, мох. — Лука нарисовал кружки. — Кто по мху пойдёт, тот пойдёт. А кто в окно ступит, тот уже не выйдет. Окна мохом затянуты, сверху не отличишь. Корова ступит — и нет коровы. Урядник ступил — и нет урядника.
— А это что? — Шатров показал на маленький кружок к западу от овала.
— Гнилой остров. Сухой, с полверсты. Только там вода плохая, тухлая, и комары как воробьи. Никто не живёт.
Прохор, сидевший рядом, кивнул.
— А идти туда от Заболотья как раз мимо окон, — ответил он. — Если не знать, как.
Шатров смотрел на рисунок. Кулешов, сидевший на корточках за его плечом, тоже смотрел, и Шатров слышал, как Серафим шёпотом считает.
— Серафим, до плёса сколько?
— Если Лука Ефимыч рисовал в масштабе, а он рисовал в масштабе, хотя и не знает этого, — до ближнего края плёса восемьсот метров. До середины тысяча двести. Ветер с юга, это плюс.
— А до Гнилого?
— Тысяча четыреста. На пределе. Но можно.
* * *
Немцы пришли утром двадцать восьмого, как и ждали.
Шесть лодок вышли из камыша у Заболотья и пошли по плёсу. В каждой по шесть-семь человек, двое на шестах. Лодки были плоскодонные, рыбацкие, собранные по всему Днепру. Немцы сидели в них неловко, держали винтовки над водой.
По краю плёса, по мху, шли пешие. Человек сорок. Полицаи в чёрных шинелях, с длинными жердями. Впереди шёл мужик в картузе и показывал дорогу.
— Нашёл, значит, проводника, — произнес Прохор, глядя в бинокль, который ему дал Шатров. — Это Ерофеев. Объездчик лесной, из Высокого. Болото он знает. Только не всё.
— Какую часть он не знает?
— Ту, где окна.
Над Гнилым островом поднимался дым. Три костра, жирные, с сырым лапником. Их разожгли ещё затемно Лёня и две санитарки, Маня Лыкова и Пуговка, которые ушли туда ночью по пояс в воде, а утром вернулись, синие от холода и Шура ругала их полчаса, хотя сама же их и отпустила.
Лодки шли на дым. Пешие шли на дым.
— Видит он нас? — спросила Шура. Она стояла за спиной у Шатрова, вытирая руки тряпкой.
— Он видит дым. Дым над Гнилым. А здесь дыма нет.
— А если он не дурак?
— Он не дурак. Поэтому он пошлёт людей и туда, и сюда. Но сначала туда.
* * *
Кулешов сидел в окопе на северном краю гривы, у трёх кривых сосен, и ждал. Миномёт стоял рядом, уже наведённый. Тридцать одна мина лежала в ящиках под лапником. Он не трогал их и не смотрел на них, он смотрел на плёс.
Лодки вышли на середину.
— Серафим.
— Ещё рано, товарищ лейтенант. Пусть дойдут до коряги.
Посреди плёса торчала из воды чёрная коряга, похожая на поднятую руку. Кулешов промерил до неё расстояние ещё вчера, по звуку: Лёня стучал там камнем о камень, а Кулешов считал. Тысяча сто семьдесят метров. Плюс-минус десять.
Первая лодка поравнялась с корягой.
— Сейчас.
Мина ушла с глухим хлопком. Шатров считал секунды. На двадцать первой у коряги встал белый столб воды, выше человеческого роста.
Недолёт. Метров двадцать.
Кулешов подкрутил винт и опустил вторую мину в ствол, не дожидаясь, пока опадёт вода. Вторая легла между лодками. Третья — в лодку.
Она перевернулась. Люди забарахтались в воде, хватались за борта соседних лодок, и соседние лодки кренились и черпали воду. Немцы стреляли в сторону острова, наугад, пули шлёпали по воде, не долетая.
— Четвёртую, — сказал Кулешов сам себе и опустил четвёртую.
* * *
Пешие тем временем шли по мху к Гнилому острову. Ерофеев вёл их быстро, уверенно, и Шатров в бинокль видел, как полицаи, растянувшись цепью, перепрыгивают с кочки на кочку.
Потом за спинами пеших упала мина. Кулешов перенёс огонь.
Мина упала далеко, метрах в ста, в мох, и разорвалась глухо, разбросав грязь. Вреда она никому не причинила. Но цепь шарахнулась вправо.
— Туда нельзя, — произнес Прохор тихо, будто они могли его услышать. — Туда нельзя, дурни.
Первый полицай провалился почти сразу. Ушёл по пояс, по грудь. Двое кинулись к нему с жердями, и один из них провалился тоже. Цепь остановилась. Кто-то закричал, высоко и тонко, и крик этот был слышен на острове, через полторы версты.
Ерофеев стоял на кочке и махал руками. Потом повернулся и побежал обратно, к Заболотью, один, по своей тропе. За ним побежали остальные. Двоих, которые ушли в окно, никто не вытащил.
Кулешов выпустил ещё две мины по лодкам и снял руку со ствола.
— Семь, товарищ лейтенант. Осталось двадцать четыре. Больше не надо. Они уходят.
Он был прав. Лодки уходили. Их осталось четыре. Одна шла тяжело, низко, и с неё вычерпывали воду касками.
Над Гнилым островом всё ещё стоял дым. Немецкие пулемёты с берега били по нему длинными очередями, до самого полудня, хотя там никого не было и стрелять было не в кого.
* * *
Вечером Пыжов разливал в немецком котле уху. Её сварили из рыбы, которую выкинуло миной на мелководье у коряги. Лёня и Прохор вытаскивали её в сумерках шестом с сеткой. Рыбы набралось почти полведра: щуки, окуни, два линя.
— Это, товарищ лейтенант, — произнес Пыжов. — Первая рыба, которую нам немцы наловили своими руками. А главное — нашими минами.
— Немецкими.
— Тем более.
Раненые ели лёжа, с ложек, которые им подносили санитарки. Аркадий Львович ел стоя, у своего шалаша, аккуратно вынимая кости и складывая их на лист лопуха.
— Если так будет каждый день, лейтенант, я протяну до осени.
— Каждый день не будет, Аркадий Львович.
— Знаю, — доктор вынул ещё одну кость. — Я и до вас знал, что не будет. Но