Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

— Покажешь?

— Чего тебе показать?

— Всё, — сказал я. — Травы. Сушильни. Как висит, как лежит, где какая. Всё хозяйство.

— Да что я тебе на пальцах-то… — бабка махнула рукой, и в этом жесте уже не было никакого «выгула». Был мастер, которому не с кем было поговорить о деле. — У меня вон — всё в дому висит да в сушильнях стоит. Пошли, коли не шутишь. Сам поглядишь.

Поднялась она легко, как девка. И пошёл табор.

Впереди бабка, за ней я, за мной Гришка с недоеденным куском, следом девчонки, следом Сева, которому по службе полагалось быть при мне, следом хозяин со скляницей, которую так и не донёс, и Серафима Игнатьевна, и Устинья, и половина дворни, которой никто не разрешал, но любопытство — зверь сильный. Процессия вышла такая, что хоть хоругви выноси.

Сушильни стояли за домом, три больших и две малых, и когда бабка отворила первую дверь, я забыл, как меня зовут.

Связки шли под потолком рядами, рассортированные по сортам, по срокам, по годам. Полки держали холсты с корнями. Дух стоял такой плотности, что его можно было резать ломтями и продавать на вес. Десятки лет работы висели в этом сарае, разобранные и подписанные одной памятью на всю державу.

Я медленно прошёл вдоль рядов. Тронул связку, другую. Обернулся.

— Матрёна Власьевна. А вот это, у дальней стенки, отдельно ото всех, — для желудка?

Бабка открыла рот. Закрыла. Перекрестилась.

— А ты почём знаешь⁈

— Ромашка, тмин, зверобой, мята — и особняком висит, чтоб не перепутать. Значит, сбор, значит, для нутра. — Я потёр ладони. Они у меня чесались так, как не чесались со дня, когда Тимка показал крупчатку. — Ну что. Очень я удачно заехал.

Бабка попятилась, наткнулась на короб и перекрестилась второй раз, уже с чувством.

— Свят-свят. — Она оглядела меня с ног до головы, как в первый раз у ворот, только теперь в прищуре мешались ужас и восторг. — Ну тебя к лешему, милок. Ты ж как бесноватый какой.

От сушилен возвращались тем же табором, только порядок сменился: впереди шли двое, бабка и я, остальные поспевали следом. У лип ждал недоеденный стол.

— Серафима Игнатьевна, — попросил я вполголоса, — отправьте дворню по делам. Разговор пойдёт про деньги, а такие разговоры лишних ушей не любят.

Хозяйка поняла с полуслова. Два тихих распоряжения — и двор опустел. Дольше всех держалась любопытная девка у крыльца, протиравшая одну балясину в третий раз, но и её смело куда-то в сторону погребов.

Рассадку взяла на себя бабка. Аникею Петровичу достался дальний торец «во главе нынче дело сидит, а не ты», Серафиме — место подле «считать будешь», Севе — край «человек ты казённый, тебе с краю положено», и Сева сел, не споря, с лицом человека, с которым так не разговаривали лет тридцать.

— А ты, борода, — бабка оглядела Савву, — поп или как?

— Или как. Владычник, мать. При боярине — от Церкви.

— Стало быть, напротив меня. Где дело делят, там Бог не лишний. Пригляди.

Меня она посадила по правую руку от себя, и я не спорил. Чины в этом дворе раздавала она.

— Ну, бесноватый. Сказывай, чего удумал. Только без кружев.

— Без кружев. Гришка! — Гришка уже стоял рядом, у него на такие моменты чутьё. — Бегом к обозу. Там две бочки засекинские, медовая и хлебная. Скажи, пусть прикатят обе. Обе, понял?

Гришка умчался, а я повернулся к столу и выложил на скатерть обе ладони.

— Теперь слушайте все, а ты, Матрёна Власьевна, особо. Я сюда не за одной наливкой приехал. Я хочу поставить здесь целый ряд товара, где у каждой склянки своё время и своё место за столом. Пойдём по порядку — так, как люди едят.

Я загнул первый палец.

— Первое. Горькая, травная перед едой. Человек садится за стол усталый, аппетита нет. Один глоток горького — и желудок просыпается, еда идёт вдвое лучше. Крепкая, злая, на полыни. Такую пьют с мороза и перед сытным обедом.

— Для аппетиту, — кивнула бабка, как о само собой разумеющемся. — Полынь, дягиль, аир. Девятильник ещё можно подумать, только его в четверть силы, он лютый.

— Запомни про девятильник, вернёмся к нему. Второе. — Я загнул второй палец. — Тоже перед едой, но для пиров. Красная. На клюкве, горькая, цвета рубина. Её разводят ледяной водой и пьют летом, в жару. Половина её цены — цвет, потому что такую чашу видно через весь стол, и каждый гость спросит, что это у хозяина за красота.

— Клюква с полынью подерутся, — прищурилась бабка.

— А ты их помири.

— Хм. — Она пожевала губами. — Через смородиновый лист разве. И мёду нитку… Ладно, думать буду.

Она уже не спорила, а включалась в работу.

— Третье. Напиток после еды. Самый главный наш продукт. — Третий палец. — Тёмный, густой и трав в нём побольше. Человек съел за праздничным столом полпоросёнка и лежит, дышит — а после глотка через час он снова живой. Этот пойдёт в жжёной бочке, в тёмном стекле, с печатью, и цена ему будет, как хорошему коню. Северный бальзам. Главный товар, и лицо всего ряда.

— Это которым ты бредил. В сарае-то.

— Им самым. Четвёртое. В чай добавлять. — Четвёртый палец. — Ложка на чашку горячего для тепла в груди, от простуды. Зимний товар, дешевле остальных — зато его будут пить вёдрами, в каждом доме, каждый вечер. Лучше вывески не придумаешь.

— Это я и так делаю, — сказала бабка. — Отвар в сбитень лью. Кто ж за это платить станет?

— Платят не за отвар, Матрёна Власьевна. Платят за то, что он год стоит и не портится. Твой отвар живёт два дня, мой будет две зимы. Пятое. — Я загнул большой палец. — Для женщин. Лёгкие, сладкие наливки, на ягоде. Клюквенная, смородинная, малиновая. Некрепкие и мягкие чтобы были. Все, кто делает хмельное, думают только про мужчин, будто за столом больше никто не сидит. А у боярынь своё серебро, и подруг у каждой дюжина, и дарят они друг другу подарки чаще мужей.

— Вот это ты хорошо