Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

Звук он издал такой, каким в лесу пугают медведя.

— Ы-ы… — Аникей Петрович побагровел, выпучился и вцепился в стол. — Ы!

— Водой, водой запивай! — Серафима Игнатьевна уже стучала ему кувшином о чарку. — Вот наказание моё, кто ж тебя просил полную!

— Кто ж её чарой пьёт, дурень, — припечатала бабка, не отрываясь от ложки, хотя сама узнала про эту воду полчаса назад.

— Она ж… — просипел хозяин, утираясь. — Она ж живая!.. Дерётся!..

— Для разведки, — скорбно сказал Сева, наливая себе на палец, — надобно знать, чем противник дышит. — Он выпил, подержал во рту, выдохнул в сторону и заключил со знанием дела: — Эта правильная. Эту я у Засекина сторожил.

— А мне? — немедленно спросил Гришка.

— НЕТ, — сказал стол в пять голосов.

— Я ж понюхать…

— Нюхай, — разрешила бабка и подвинула ему чарку с мятной пробой. — Этим дыши, оно безгрешное.

Пока двор веселился, Ольга молчала. Она вообще умела молчать так, что это было слышно. А тут подняла глаза от своей доски, где, как я успел заметить, уже жили углём оба бочонка и бабка с ложкой, и спросила негромко:

— Александр. Бочки две — и товара, выходит, два сорта? Медовая — под бальзам и под красную, где цена высокая. А хлебная, что попроще, — под чайный ряд и под лечебное, где счёт на вёдра пойдёт?

Я посмотрел на неё. Вопрос стоил половины вчерашнего разговора, потому что она одной фразой развела весь погреб по деньгам, сама, без подсказки.

— Выходит, так, — сказал я. — Слово в слово так.

— Я почему спрашиваю. Тогда в атласе надо сразу помечать, какая трава под какую основу идёт. Чтобы потом не перерисовывать.

— В каком ещё атласе? — немедленно насторожилась бабка.

— Атлас это такая штука, где Ольга нарисует все травы, — сказал я. — Всё по порядку, Матрёна Власьевна. Сперва ты мне ответь: основа моя тебе как? Годится под твои травы?

Бабка выпрямилась. Оглядела стол — ложку, чарки, пробы, выстроенные перед ней в ряд, как войско на смотру. Потом накрыла хлебный бочонок ладонью, маленькой, тёмной, в старческой грече, и сказала просто:

— Этот не увозите. Этот мой.

— А про руки кто спрашивал? — напомнил я. — Про то, кто всё это делать будет?

— А вот теперь, — бабка села прямо, положила руки на стол, одна на другую, и я вдруг увидел, у кого Аглая Павловна могла бы брать уроки, — вот теперь сказывай про руки, бесноватый. Теперь я слушаю готовая.

— Про руки отвечаю, — сказал я. — Только сперва сам спрошу. Матрёна Власьевна. Ученики у тебя есть?

— Откуда, — сказала бабка.

Сказала она это спокойно, без обиды, и от этого спокойствия мне стало холоднее, чем от любой обиды.

— Как — откуда? — Я не торопился. — Семьдесят лет. Сорок верных трав. Одиннадцать медов, каких нет в столице. Знания как собирать, сушить, использовать. Кому ты это передала?

Тишина за столом получилась выразительная. Аникей Петрович изучал скатерть. Серафима Игнатьевна изучала собственные руки. Устинья накручивала на палец конец косы с таким усердием, будто надеялась за неё спрятаться.

— Ну, одна есть, — буднично сказала бабка. — Дунька, бортникова дочка, с заречья. По зорям бегает, пока дом спит, я ей показываю помаленьку. Смышлёная девка, нос правильный. — Она пожала плечом. — Только она ж чужая. За спасибо учится. Своим-то недосуг. У сына хозяйство, у Серафимы дом, у Устьки столица в голове свербит.

Устинья стала цветом в своё алое платье.

Я медленно обвёл глазами стол.

— Теперь послушайте меня, Стрешневы, и не обижайтесь, потому что обижать вас я не хочу, вы люди хорошие. Стояла бы у вас во дворе гора серебра — вы бы к ней сторожа приставили. Собаку бы завели. Ночами бы вставали проверять. А по двору у вас ходит голова, в которой на пять гор серебра науки, одна такая голова на всю державу, — и к ней не приставлен никто. Ни ученика у неё нет, ни записи, ни мер. — Я помолчал. — Случись что, храни Бог, — и всё. Все знания в один день утеряны.

— Типун тебе, — сказала бабка, но без сердца.

— Да мы ж думали… — Аникей Петрович страдальчески сморщился. — Травки же, Александр Владимирыч. Бабье дело, домашнее. Кто ж знал, что оно…

— Соль тоже была — котёл да мужик с черпаком, — сказал я. — Пока ей не занялись всерьёз. Теперь одоевская варница кормит державу. Мука была — жёрнов да мешок. Теперь крупчатку к княжескому столу подают. Дело не бывает малым, Аникей Петрович. Малым бывает взгляд на него.

Савва за столом веско кивнул.

— Поэтому делаем так. — Я оглядел их ещё раз. — Первое. Дуньку с заречья — в ученицы честь по чести. С родителями уговор, при старосте, с платой от Синдиката. Девка три года бегала к науке по зорям, тайком — такие ученики на дороге не валяются.

— Платить? Дуньке? — не поверил Аникей Петрович.

— Ей. А то переманят. — Я загнул второй палец. — Второе. Ольга пишет атлас. Каждая трава — в лицо, с корнем, с цветом, где растёт, когда брать, с чем дружит. Всё — с твоего голоса, Матрёна Власьевна. Твоя наука ляжет на бумагу, и с бумаги её уже никакая беда не сотрёт.

— Это и есть твой атлас? — прищурилась бабка на Ольгу. Та кивнула спокойно, как кивают, когда давно всё решили. — Ишь. А я, стало быть, сиди и сказывай?

— Сиди и сказывай. Третье. — Я помедлил, потому что третье было главное. — Тебе, Матрёна Власьевна, от Синдиката пойдёт жалованье. За науку, за догляд над всем травяным делом, за учеников.

Бабка моргнула. Первый раз за сегодня я увидел, как она ищет слова и не сразу находит.

— Мне? — сказала она наконец. — Жалованье? Это за что ж, за то, что я травки…

— За то, что ты делала и будешь делать работу, которой цены не знал никто, — сказал я. — Теперь цену знают. Науке платить не зазорно. Зазорно — брать