Таксист из Forbes 5 - Ник Тарасов
В прошлой жизни я забыл, как болят зубы. Там этим занимался вкрадчивый доктор в клинике на последнем этаже стеклянной башни, дважды в год, по графику, который вела моя помощница. Зубы Макса Викторова не имели права болеть — это был такой же актив, как часы и обувь.
Зубы Гены Петрова имели право на всё.
Я затуманенным взглядом открыл 2ГИС. Сортировка по рейтингу, фильтр по отзывам. Палец дрожал и попадал мимо иконок. Клиника на Ворошилова: четыре и девять, шестьсот с лишним отзывов, люди писали «спасли по острой боли» и «не разводят на лишнее». Для человека в моём состоянии — поэзия. Я позвонил.
— Стоматология, доброе утро, — голос девушки был свежим до неприличия.
— Доброе. — Говорить получалось через раз, челюсть отзывалась на каждое слово. — У меня острая боль. Очень. Можете принять побыстрее?
— Секунду… — эта секунда длилась, казалось, вечность. — Через сорок минут сможем, доктор как раз освободится. Подойдёт?
— Подойдёт.
— Назовите фамилию.
— Петров.
— Контактный телефон тот, с которого звоните?
— Да. Уже выхожу.
Я начал одеваться и прикинул маршрут до клиники. Минут семь на машине. Потом представил, как буду рулить, когда перед глазами плывёт, а правая рука самовольно тянется к щеке. Нет. С такой навигацией я доеду до первого столба. Или не дай бог не замечу пешехода.
Вызвал такси.
Таксист, вызывающий такси, — это как сапожник, который пришёл в обувной за ботинками, потому что свои каши просят. Машина приехала через четыре минуты, серый «Солярис», водитель попался молчаливый, и я был ему за это благодарен до глубины души. Сидел сзади, держался за челюсть и смотрел в окно.
По дороге я заметил странную вещь. Интерфейс молчал. Совсем. От водителя должно было тянуть хоть чем-то — утренней бурой скукой, раздражением на пробку, — но до меня не долетало ничего. Собственная боль глушила чужие эмоции не хуже Барона. Я мысленно отметил, что у лабрадора появился конкурент, и пожелал этому конкуренту сдохнуть как можно скорее.
* * *
Клиника занимала первый этаж жилого дома. Стеклянная дверь, крыльцо с пандусом, внутри — коробочка с бахилами, дальше светлая стойка, диванчик, кулер. Пахло мятой и чем-то стерильным. Девушка за стойкой глянула на мою перекошенную физиономию и всё поняла без слов.
— Петров? Анкету заполните, и сразу пройдёте.
Анкета была стандартная. Аллергии — нет. Гепатит, ВИЧ — нет. Хронические заболевания — тут я задумался. Графы «чужое сознание в теле» бланк не предусматривал. Поставил прочерк.
Врачом оказалась женщина лет сорока пяти, с короткой стрижкой и спокойными руками. Глаза выражали концентрацию хирурга за работой. На языке у меня сквозь боль пробился слабый холодок стали. Таким людям я доверяю сразу.
— Садитесь. Где болит?
— Справа снизу. — Я устроился в кресле. — По ощущениям — везде, но эпицентр там.
— Сейчас посмотрим. Откройте рот.
Она постучала зеркальцем по зубам. На шестом снизу я дёрнулся так, что чуть не покинул кресло вертикальным взлётом.
— Понятно, — сказала она ровно. — Снимочек сделаем.
В соседнем кабинете мне выдали свинцовый фартук, сунули в прикус пластинку и велели не шевелиться. Аппарат пискнул. Тело Гены при звуках стоматологического оборудования выдавало собственную реакцию: колени помнили районную поликлиннику, бормашину с ножным приводом и фразу «потерпи, мужик ты или нет». Я сидел и усмирял чужие рефлексы, как пугливую лошадь.
Через пару минут доктор смотрела снимок на мониторе.
— Ну что, Геннадий Дмитриевич. Пульпит. Старая пломба просела, под ней кариес дошёл до нерва. Нерв, по сути, оголён, поэтому так и реагирует. Будем чистить каналы, обрабатывать, пломбировать. Канала там два, возможно три, по снимку один прячется.
Дальше посыпались умные слова — механическая обработка, апекслокатор, временная против постоянной. Я кивал. Потом она назвала сумму.
Я согласился не раздумывая. После четырёх гаражей подряд, сумма ощущалась вполне физически. Но боль — лучший переговорщик из всех, кого я встречал. С ней не торгуются, ей подписывают первую же оферту.
— Делайте, — сказал я.
Укол она поставила куда-то под зуб. Тонкая игла, распирающий холодок в десне, потом щека начала деревенеть, наливаться ватой. И через пару минут боль выключили.
Просто выключили. Как рубильником.
Блаженство было такое, что я едва не сполз с кресла. Всё утро в челюсти жил саморез — и вот его нет, и тишина в собственной голове оказалась роскошью, которую я раньше получал бесплатно и не ценил.
— Лучше? — спросила доктор, не отрываясь от лотка с инструментами.
— Вы даже не представляете насколько.
— Представляю, — сказала она. — Открывайте.
Следующие полчаса я провёл с открытым ртом, изучая потолочную лампу. Визжала бормашина, шумела вода, слюноотсос деловито хлюпал у щеки, ватные валики меняли друг друга. «Сплюньте». «Открываем». «Потерпите, сейчас неприятно будет». Неприятно не было — было никак, щека и полчелюсти принадлежали кому-то другому.
В кресле, между прочим, отлично думается. Говорить не можешь, телефон недоступен, бежать некуда. Я лежал и перебирал вчерашний пропущенный от «АвтоЛайна». Если Орлов звонит после гаражей — значит, силовой сценарий он пока отложил и пробует разговаривать. Это хорошо. Разговаривающий Орлов предсказуемее молчащего. Вопрос только в формате: предложение продать, предложение войти в долю или вежливое «вы перешли черту». Под бормашину все три варианта раскладывались спокойно, почти уютно.
— Готово, — сказала доктор и отъехала на стуле. — Временную пломбу поставили, прикус сейчас проверим. Накусите бумажку.
Я накусил. Подточили, ещё раз накусил, порядок.
— Анестезия отойдёт через час-полтора, — она стянула перчатки. — Может слегка поныть до вечера, это нормально. Если что — обезболивающее, любое, которое вам подходит. Теперь дальше. Я вас записала на профчистку на следующую неделю, у вас камень приличный. И у вас три кариеса, пока маленькие. Долечить нужно, не затягивайте, вы видели, чем это кончается. Как раз после чистки поставим постоянную пломбу.
— Вот же ж, — сказал я половиной рта.
— Все так говорят, — кивнула она без улыбки, но серебро в её ауре на секунду подёрнулось тёплой золотистой искрой.
На ресепшене я расплатился картой, взял талончик на чистку и вышел на крыльцо.
* * *
Апрель снаружи работал на совесть. Солнце, подсохший асфальт, в лужах у бордюра плавало голубое небо. Я решил пройтись до дома пешком — тут идти-то было всего ничего, а после кресла хотелось двигаться.
Полщеки у меня не было. В смысле —