Попаданец по-своему - Буради Хомура

— «Почти»? — уточнила Селена.

— Девять из десяти. Это прогресс.

И тогда Людвиг навёл определитель на Марту. Стрелка рванулась влево, до упора. «Грозовой фронт», — прочитал он и побледнел. — С примечанием: «не наводить повторно».

Секунда тишины. Потом Марта рассмеялась — коротко, негромко, одним выдохом. Так смеются люди, которые забыли, что умеют, — и вдруг вспомнили. А за ней — все остальные. Зоська хохотала, запрокинув голову. Даже Лаэртан издал короткий, сухой смешок и сказал:

— Я подписал Хартию. Впервые за триста лет я что-то подписал добровольно.

Иллиана, сидевшая рядом, закрыла блокнот — впервые за вечер.

— Я закончила. Первый том истории Нового Шва. — Она помолчала и добавила: — Завтра начинаю второй.

Кайр смотрел на них и думал: год назад за этим столом сидели пятеро. Травница с прутиком вместо меча. Охотница, которая никому не доверяла. Угрюмый кузнец, который хотел его убить. Гном, чьи изобретения взрывались через раз. И Марта, которая кормила их всех, хотя еды едва хватало. Теперь здесь были десятки. Те, кто потерял всё, и те, кто всё приобрёл. А у дверей трактира, на особом столе, выстроенном Мартой специально для даров, лежали три корзины булок с маком — подарок от Сыча, и ящик гвоздей, собственноручно выкованных Боровом в кузнице у фонтана. Марта, проходя мимо, хмыкнула: «От бандитов — гвозди. Кто бы мог подумать». Но ящик не убрала.

Кайр поднялся. В зале стихло.

— Я не готовил речь. Но самые важные слова не готовят заранее. Мы построили дом. Не я — мы. Марта, которая кормила нас, когда еды было на троих. Лира, которая лечила нас, когда нечем было лечить. Селена, которая защищала нас, даже когда не верила, что останется. Рогар, который держал нас, когда всё рушилось. Заря, которая исцеляла землю и наши души. Эйрена, которая оступилась и поднялась. Малкаор, который отдал жизнь. Я не называю всех по именам. Их слишком много. Но каждый из вас — часть этого дома. Мы построили Новый Шов не на крови и не на страхе. Мы построили его на доверии. На прощении. На вере, что даже самый сломанный человек может стать частью целого.

Он поднял кружку.

— За дом. За тех, кто его строил. И за тех, кто будет строить дальше.

— За дом! — отозвался хор голосов.

Рогар взял Дану за руку и поднялся.

— Дана, — сказал он, и в его голосе не было привычной угрюмости. — Мой отец отдал мне это перед смертью. Сказал: «Когда придёт время». Я думал, время никогда не придёт. А теперь...

Он достал кольцо — то самое, что три года носил на шнурке у сердца. Простое железное колечко.

— Я не умею говорить. Но я умею держать дом. Если ты согласна — я буду держать его для тебя. И для Зоськи.

Дана молча взяла кольцо и надела на палец. Оно пришлось впору. Зоська, сидевшая рядом, ахнула и захлопала в ладоши, а Марта, проходившая мимо с котлом, хмыкнула:

— Наконец-то. А то я уж думала, ты так и будешь молчать до старости.

После тоста Заря отошла к окну. Рядом остановилась Эйрена.

— Ты сегодня смеялась.

— Да. Я много чего боялась. Теперь меньше.

— Ты счастлива?

— Да. А ты?

Эйрена посмотрела на медальон на груди, потом на Алиру, которая спорила о чём-то с Мирко.

— Я учусь. Это почти то же самое.

Среди общего гула Кайр заметил в дальнем углу Ефима. Тот стоял в стороне, не участвуя в веселье, — не ушёл, но и не сел.

— Ты не ешь.

— Я не голоден.

— Ты зол.

— Я честен. — Ефим поднял глаза. — Ты привёл в наш дом чужаков. Они заняли наши места. Ты так и не понял, кастелян.

— Твоё место никто не занял. Твоё место здесь, за этим столом. Ты сам от него отказался.

— Настоящий дом был там, в старой Балке. Где мы знали друг друга. Где Томаш... — он осёкся.

— Томаш умер за этот дом, — спокойно сказал Кайр. — За тех, кто прятался в подвале. Он не спрашивал, свои они или чужие. Он просто встал в дверях. Ты можешь злиться. Но не смей говорить, что Томаш умер за «своих». Он умер за дом. А дом — для всех.

Ефим долго молчал. Потом взял со стола кружку.

— Ладно. За дом, значит.

— За дом.

Они выпили. И Ефим сел на свободную лавку, ближе к стене. Не в центре зала, но и не у выхода.

Кайр не стал подходить. Он знал: такие, как Ефим, не любят, когда их благодарят.

А утром, проходя мимо кузницы, он услышал два молота. Не один — два. И остановился.

Рогар работал у большого горна — ковал что-то длинное, похожее на лемех. А у малого горна стоял Бран. Он неуклюже держал клещи, и заготовка в них ходила ходуном. Рядом, на верстаке, лежал молоток — маленький, с короткой ручкой, которым правят тонкую работу. Бран несколько раз покосился на него, но не решался отойти от горна.

Смена караула

Прошли годы. Новый Шов вырос в настоящий город — с каменными мостовыми, акведуком, школой, тремя кузницами и трактиром, который по-прежнему держала Марта. Совсем старая, но всё ещё прямая, как шомпол, она каждый день вставала затемно, топила печь и варила кашу.

Клуша состарилась. Она уже не летала на забор — только медленно поднималась по специальной лесенке, которую сколотил Мирко. Но глаза оставались теми же — жёлтыми, немигающими, видящими всё. Зоська, теперь уже взрослая женщина, командовала куриным взводом с той же невыносимой уверенностью, с какой когда-то Клуша командовала ею самой.

Она умерла во сне. Тихо. На своём насесте в углу трактира. Утром Зоська вошла с ведром зерна, позвала — и осеклась. Клуша лежала, поджав лапы, и её перья ещё хранили тепло.

Марта не плакала — Марта никогда не плакала, — но половник в то утро так и остался лежать на стойке, не поднятый. Грум вырезал табличку: «Клуша. Несла караул до конца». Её похоронили под старым дубом, рядом с Томашем. Зоська командовала парадом куриц в честь генерала — и плакала, не скрывая слёз. Куры шли строем, идеальным, безупречным. Последний салют.

Когда куры прошли и площадь опустела, Селена подошла к Зоське. Охотница была уже немолода, но двигалась всё так же бесшумно. В руке она держала тряпичную куклу — ту самую, с пришитой криво рукой и нарисованными углём глазами.

— Ты говорила, что я обещала вернуть, — сказала Селена. — Я не забыла.

Зоська взяла куклу. Прижала к