Эксперимент вне расписания - Елена Валериевна Горелик

Беленький сорвал с носа пенсне и с размаху швырнул его на стол, прямо поверх исписанных чернилами ленинских тетрадей:

— Вы ослепли от собственной догмы! Вы и Троцкий в Париже строчите манифесты один ядовитее другого! Лев Давидович грезит всемирным пожаром, в котором Россия — лишь охапка хвороста! А вы готовы утопить страну в крови гражданской бойни, лишь бы подтвердилась ваша брошюра о крахе империализма!

Беленький задохнулся, вперив в лицо вождя горящий, беспощадный взгляд, и выкрикнул то, что неделями тлело в душах притихших эмигрантов:

— Вам с Троцким что важнее — спасти Россию или властвовать над ней?!!

Слова эти ударили под низкие своды мансарды со страшной, оглушительной силой.

В комнате сделалось абсолютно тихо. Было слышно только, как за окном о подоконник бьются тяжелые капли дождя да со свистом втягивает воздух Крупская, прижавшая ладонь к побелевшим губам. Зиновьев втянул голову в плечи, боясь поднять глаза. Радек замер с незажженной спичкой в пальцах.

Ленин не закричал. Он даже не вздрогнул. Но лицо его мгновенно изменилось. Вся ярость, вся бешеная экспрессия уличного трибуна в секунду выморозилась, уступив место мертвенному, ледяному спокойствию. Кожа на скулах натянулась, черты лица заострились, превратившись в маску.

Он медленно, раздельно, глядя Беленькому прямо в зрачки, произнес:

— Вы сказали это, Абрам. Вы переступили черту.

Ленин повернулся к столу, аккуратно сложил папиросные листки Шляпникова ровной стопкой и придавил их медным пресс-папье. Руки его не дрожали.

— С Троцким… — негромко, страшно процедил он себе под нос. Губы его скривились в гримасе брезгливого, леденящего отвращения. — Вы смешали меня с этой балаболкой? С этой опереточной примадонной, с этим политическим флюгером, который меняет платформы каждые полгода? Троцкий…

Ленин поднял голову, и в глубине его зрачков блеснул беспощадный огонь абсолютного одиночества:

— Мне с Троцким не по пути. И никогда не было по пути. Троцкий жаждет личной позы на руинах мира. Ему нужна сцена, аплодисменты парижских салонов и место трибуна в лучах юпитеров! Он космополит, которому плевать на завод, плевать на мужика и плевать на живую ткань истории! Он готов спалить все дотла ради красивой фразы о «перманентной революции»!

Он сделал шаг вперед, обведя застывших товарищей тяжелым, давящим взглядом:

— Но и вы… вы, господа маловеры, побежавшие целовать подол царского сюртука при первых же сытых подачках… вы ничем не лучше! Вы испугались трудностей! Вы растаяли перед фигурой сильного монарха! Вы готовы простить самодержавию все вековые грехи за дешевый хлеб и пару казенных комитетов!

Ленин подошел к двери, ведущей на узкую темную лестницу, и взялся за ручку:

— Я не стану спасать старую Россию. Потому что старая Россия — это тюрьма народов, которую история обрекла на слом! Но я не отдам рабочее дело ни балаганщику Троцкому, ни воскресшему плотнику с дубинкой! Если партия дрогнет — я пойду один. Но я заставлю историю подчиниться законам революции!

Дверь с сухим стуком захлопнулась за его спиной. Шаги Ульянова быстро застучали вниз по деревянным ступеням, уходя в промозглую цюрихскую тьму.

В мансарде осталась лишь мертвая тишина, чад керосина и разбросанные по столу страницы партийных донесений. Радек наконец чиркнул спичкой, раскурил остывшую трубку и, глядя в темноту за окном, тихо, едва слышно произнес:

— Он не отступит. Но колесо уже катится не по его колее. А спасать старую Россию не собирается и Петр — об этом Ильич почему-то не подумал.

Глава 9

Часть I. Железо Балтики

Апрельский Кронштадт встречал государя не парадным весенним блеском, а колючим, секущим лицо норд-остом и запахом колотого льда. В Средней гавани, тяжело кренясь на волне от прошедших буксиров, стояли они.

Четыре циклопических стальных утеса. Дредноуты типа «Севастополь» — первенцы возрожденного флота, сошедшие с балтийских стапелей всего несколько месяцев назад.

Петр, разумеется, приглядывался к ним с набережных Васильевского острова и из окон Адмиралтейства еще зимой: в подзорную трубу видел длинные серые корпуса, увенчанные решетчатыми мачтами и спаренными толстыми трубами. Но то был взгляд со стороны, птичий, плоский.

Настоящий удар настиг его на трапе флагманского линкора «Гангут».

Едва сапог Петра ступил на палубу, набранную из тикового дерева, царь замер. Глаза его расширились, зрачки жадно, с первобытной ненасытностью задвигались по стальным плоскостям.

Не было мачт и паутины снастей. Не было парусов, канатов, смоляного духа пеньки и скрипа дубовых шпангоутов, к которым он привык. Перед ним вздымалась чудовищная бронированная крепость протяженностью в сто восемьдесят метров. Башни главного калибра — четыре приземистых трехорудийных броневых купола, из амбразур которых хищно смотрели в пасмурный горизонт двенадцатидюймовые стволы длиной в пятьдесят калибров.

Петр подошел к носовой башне, снял перчатку грубой кожи и прижал ладонь к броневой плите. Металл был ледяным, тугим, прокатанным на Ижорском заводе под прессом в десять тысяч тонн.

— Сколь?.. — хрипло вырвалось из его горла. Лицо царя потемнело от потрясения. — Сколь толщины в боку?

Командир линкора, капитан 1-го ранга Кедров, стоявший на полшага позади, вытянулся в струну:

— Главный броневой пояс — двести двадцать пять миллиметров цементированной стали, Ваше Величество. Башни во лбу — триста пять миллиметров.

Петр постучал по стали дубовой тростью. Звук был не звонким — глухим, непоколебимым, словно ударили в материковый гранит.

Затем он поднял голову к орудийным жерлам:

— Вес бомбы?

— Снаряд образца одиннадцатого года, государь. Двенадцать пудов чистого веса. Скорострельность — до двух выстрелов в минуту на ствол. Дальность боя — сто тридцать кабельтовых, свыше двадцати четырех верст.

Великан задохнулся. Двадцать четыре версты! Двенадцатипудовым снарядом!

Вся его старая «Полтава», на которой он некогда держал флаг шаутбенахта, давала бортовой залп чугунными ядрами на версту, и то при большой удаче. Боевая стрельба и вовсе шла чуть ли не на пистолетных дистанциях. А здесь… здесь один корабль за пять минут мог испепелить весь флот Карла XII!

Шок на круглом лице царя внезапно, словно весеннее солнце сквозь тучи, сменился яростным, мальчишеским, безудержным восторгом. Щека его дернулась тиком, смоляные усы взъерошились, и Петр захохотал — раскатисто, дико, хлопая Кедрова по плечу так, что бравый каперанг едва не осел на палубу:

— Добре! Ай да корабелы! Без паруса идет?

— Паровые турбины системы Парсонса, Ваше Императорское Величество. Двадцать пять узлов полного хода. В котлах — уголь и нефть.

— В нутро веди! — рявкнул царь. — В кочегарку! К турбинам! Живо!

Пока Петр с горящими глазами исчезал в