Эксперимент вне расписания - Елена Валериевна Горелик
Матрос 2-й статьи Степан Карнаухов стоял во второй шеренге комендорской роты.
В правом кармане его форменных суконных брюк лежал тяжелый, вороненый семизарядный «браунинг» с отжатым предохранителем, а в часовом кармашке френча — две стеклянные облатки с чистейшим немецким гидрохлоридом кокаина.
Степана вербовали грамотно. Некто господин Рейли, ловкий франт с тонкими усиками, поивший его неделю назад в кронштадтском кабаке «Лондон», платил золотыми десятками и говорил складные, жгучие речи: «Смотри, Степка. Выйдет этот старый палач перед толпой матросов, начнется давка, станут руки ему целовать да шапки кидать — тут ты из толпы и влепи маслину прямо в висок. Скажи: за волю, за анархию, за то, чтоб на убой вас на мины не гнали. А потом — лодка в тупике, паспорт на шведскую фамилию и десять тысяч рублей золотом в Стокгольме».
Карнаухов согласился. И зелье — так называемый «балтийский чай», порошок, разведенный на чистом спирту, — уже припас, чтобы руки не дрожали перед выстрелом.
Но господин Рейли не знал русского матроса.
Вчера в сумерках, когда по кубрикам пронеслась весть: «Сам едет! Основатель Кронштадта и флота живой на „Гангут“ ступит!», в полутемном трюме линкора произошел короткий и ясный разговор. Старые боцманы из сверхсрочников, георгиевские кавалеры, лично вынули из сундуков парадные фланелевки, шелковые рубашки и все награды.
— Порошок и кабацкую дурь брось, сволочь, — сказал Степану унтер-офицер Коновалов, прижав его пудовым кулаком к рундуку. — Сегодня предстанем перед тем, кто Балтику у шведа зубами вырвал. Коли хоть один пес строй сломает али на морозную толпу сподобится — сам лично за борт спущу. Офицерам показать, что мы флот государев, а не шваль портовая!
И никакой давки не было.
Сейчас вдоль правого и левого бортов, от юта до бака, ровными струнами застыли восемьсот человек команды. По росту. Грудь колесом, подбородки вскинуты, бескозырки набекрень, ленты трепещут на балтийском ветру. По ранжиру, как требовал петровский Морской устав двухсотлетней давности.
Степан стоял в строю, чувствуя, как липкий, позорный пот течет под тельняшкой.
План англичанина рассыпался в прах. Стрелять из шеренги? В упор? Но вокруг стояли плечом к плечу товарищи, готовые разорвать любого святотатца на части голыми руками.
А через сорок минут с трапа вылез сам Петр. Шинель распахнута, лоб и круглая щека перемазаны черным машинным мазутом — он лично лазил в турбинное отделение и совал нос в механизмы. В руке — неизменная дубовая трость, на губах — оскал восторга.
Исполин вышел на середину палубы, остановился перед застывшим строем. Смерил шеренги тяжелым, хозяйским оком.
Боцманские дудки залились серебряной, пронзительной трелью:
— Смир-р-рно-о!
Петр сорвал фуражку, подставив встрепанные волосы ледяному балтийскому ветру:
— Здорово, орлы! Здорово, гангутцы!
И восемьсот глоток ответили таким сокрушительным, яростным ревом, от которого с мачт шарахнулись чайки:
— Здра-а-авия жела-а-аем, Ва-а-аше Императорское Величество-о-о! Ур-р-р-а-а-а-а-а!
Степан Карнаухов кричал вместе со всеми. Он орал во всю мощь своих легких, чувствуя, как по щекам текут горячие, злые слезы раскаяния. Пальцы в кармане брюк судорожно разжались; «браунинг» скользнул глубже, став вдруг чужим, грязным, бессмысленным куском железа. Выстрелить в этого великана? В того, кто в мазуте, кто сам моряк и на абордажи ходил? Да легче было пустить пулю себе в висок. Покушение сорвалось, не начавшись, смытое волной искреннего, первобытного матросского восторга.
Но тут улыбка на лице Петра внезапно угасла.
Он медленно надел фуражку. Подошел к срезу борта. Оглядел зеркальную, свинцовую гладь Финского залива. Пустую. Мертвую. Запертую рядами собственных минных банок.
Царь медленно обернулся к Кедрову и стоявшему рядом начальнику дивизии линкоров. В круглых глазах исполина вспыхнула тяжелая, леденящая душу ярость.
— Корабли — чудо, — голос Петра прозвучал негромко, но этот сдавленный бас перекрыл шум ветра. — Пушки — страх Божий. Броня — несокрушима. А теперь сказывай, командир… Какого черта сии плавучие крепости в Маркизовой луже яйца парят?!!
Кедров побледнел:
— Государь… План обороны…
— Обороны?!! — взревел Петр, и трость его со свистом врубилась в тиковый настил. — Четыре дредноута! Миноносцы! Крейсера! И сидят по гаваням, пока кайзер по Балтике гоголем ходит?!! Кто флот запер?!! Кто велел железо в тине мариновать?!! На катер меня! В Адмиралтейство! Я этим флотоводцам кабинетным кишки на шпили намотаю!
Часть II. Буря под крышей
Зал заседаний Морского генерального штаба под знаменитой адмиралтейской иглой сотрясался так, словно по его крыше прямой наводкой била германская мортира «Большая Берта».
— Маркизова лужа! Бабий курятник! Мышеловка для дураков! — гремел голос Петра, отражаясь от полированных панелей красного дерева и портретов великих флотоводцев прошлого.
Царь не ходил — он метался по залу широкими, пружинящими шагами, сшибая на своем пути венские стулья. Морской сюртук был расстегнут, ворот рубахи разорван у горла, обнажая широкую волосатую грудь, а дубовая трость с размаху опустилась прямо на середину огромной шелковой карты Балтийского моря, разорвав ткань в районе Датских проливов.
— Я флот строил, чтоб он море держал! Чтоб вымпел русский от Риги до Копенгагена страх наводил! А вы что учинили, шельмы?!! — Петр ткнул латунным набалдашником в грудь морского министра, адмирала Ивана Константиновича Григоровича.
Шестидесятидвухлетний адмирал стоял навытяжку. Сухое, благородное лицо создателя дредноутов было бледно, но взгляд оставался твердым. Григорович за последние четыре года совершил невозможное — из пепла Цусимы возродил флот, построил линкоры и эсминцы, выбил у Государственной думы кредиты. Но перед этой первозданной яростью царя-основателя даже его многоопытная выдержка треснула по всем швам.
Рядом, держась за край стола, стоял командующий флотом Балтийского моря вице-адмирал Николай Оттович фон Эссен. Легендарный адмирал, гроза японцев под Порт-Артуром, был тяжело болен — тяжелая пневмония сжигала его изнутри, он глухо, надсадно кашлял в платок, но в серых колючих глазах старого балтийского волка горел тот же злой огонь, что и у Петра.
— Отвечай, Григорович! — навис над министром исполин. — Четыре новых линкора! Десять крейсеров! Десятки миноносцев! И вся сия армада стоит за минными банками у Кронштадта и Свеаборга⁈ Чего ждете⁈ Пока германец сам придет и вас у пирсов сожжет?!!
— Государь! — хрипло, пересиливая кашель, шагнул вперед Эссен. Голос командующего звучал сипло, но внятно: — Не министра вина. Мой приказ. И директива Ставки великого князя Николая Николаевича.
Петр резко обернулся к Эссену. Лицо царя перекосило судорогой:
— Твой приказ, немец?
—