Девица на службе. Чернила и воск - Александра Воронцова
— Согласен. К тому же мы уже знаем, что молодчик готов преступить черту. Он пошел на попытку убийства, что ему стоит пошариться в чужих вещах?
— Ваши слова звучат так, будто уже приговорили его…
— Ирина Константиновна, я испугался за вас у «Бристоля», — резко обрубил князь. — А я ненавижу это чувство. И не испытываю симпатий к преступникам. Неужели у вас Никифор вызывает жалость? Полно вам. Лишнего вменять ему нет смысла. Каторга и так ему обеспечена, — Александр Павлович, вертевший в пальцах нож для вскрытия писем, закончив фразу, пригвоздил трефового валета к столешнице, вероятно повредив и ее, и сукно. — Снисхождения от меня этот червь не дождется.
Наверное, я должна была устрашиться подобной выходке, однако я наоборот почувствовала себя довольной.
— Жалости к Никифору во мне нет, — расписалась я в своей черствости и мстительности. — Видимо, я не так благочестива, как подобает честной христианке. Ни всепрощением не пылаю, ни желанием подставить другую щеку. Однако, трефовый валет вносит сумятицу в мои рассуждения. Его роль интригует не меньше остальных тайн. Отставим пока в сторону первое нападение. Я не могу найти объяснений для второго. Для чего ему было нападать на меня? Чем я могла бы помешать Никифору? Ничем. Я не имею никакого влияния на его жизнь, не пакостила его матери и вообще мои дни в доме Гавриловой сочтены.
— Так, может, вы мешали не Никифору? — князь произнес вслух то, что и так просилось на язык.
— А кому? Петру Генриховичу? Так мы в разных весовых категориях… В чем я могу быть ему препятствием?
— Может быть угроза, которую вы несете, опосредована? Как бы шатки ваши предположения ни были, излагайте, Ирина Константиновна.
— Сейчас мы доподлинно знаем, что Никифор в Светлоярске, я видела его своими глазами. Какое-то время он скрывается, не показываясь родной матери, стало быть, он тоже желает оставить в тайне свое пребывание в городе. Покрутив в голове, я прихожу к выводу, что прячется он, чтобы не выдать Гаврилова.
— Выглядит правдоподобно, — признал Александр Павлович, и я продолжила:
— Предположим, что и связь его с Коробковым существует, чтобы продолжать поддерживать легенду, что Петр Генрихович все еще в Петербурге. Я своими глазами видела, как Никифор с Коробковым чем-то обменивались в хранилище. По моему разумению, служащий за определенную мзду перехватывал письма Ариадны Пантелеевны к сыну еще до отправки, чтобы они не вскрывали отсутствия Гаврилова в Петербурге. Или даже сам камердинер передавал через Коробкова письма Петра Генриховича к матери так, будто они пришли из столицы.
— Что ж, хитро и вполне могло случиться, — Белозерский перестал нависать над столом, отошел к книжному шкафу и облокотился плечом о его благородный дубовый бок, сложа руки на груди.
— Вот для выяснения этого обстоятельства и мне самой пригодятся те журналы, которые я просила вас предоставить для расследования вашего дела… Но даже если подтвердится вся неприглядность этого обмана, то наказание грозило лишь Коробкову за подлог. Не он же меня душил…
— А если предположить, что Никифор вас на почте все-таки видел? И решил устранить свидетеля подкупа? — подкинул идею Александр Павлович.
— И поэтому придумал меня удавить? — я засомневалась. — Не слишком ли сурово? Мог бы попытаться для начала запугать… Это как если бы очевидца кражи баранки пытались зарезать, чтобы он не выдал преступника. Несоразмерно. К тому же, эта версия не объясняет первого нападения…
— Постойте, — прервал меня Белозерский. — Вы зря исключаете из общей картины тот удар по голове. Вы не помните, где вы находились, когда это произошло, но если я вам покажу это место, вы узнать его сможете?
Я удивилась, но сразу представила и саму улицу, и наличник, чуть не оставивший мне шрам на лбу.
— Пожалуй, — согласилась я. — С большой вероятностью, что узнаю. Но как вы найдете это место, если я и сама вам сказать ничего не смогу?
— Ирина Константиновна, — улыбнулся князь, — у нас кажется пари. Как же мы с вами будем соперничать, если я открою вам все карты?
— Но я же открыла! — возмутилась я.
— И я не обману ваше доверие. Если следствие покажет, что ход ваших мыслей верен, то победа останется за вами. Свои предположения я вам расскажу, но не раньше, чем вы изложите свои.
— Тогда подведем итоги. Я сгораю от нетерпения услышать, что думаете вы.
— Какие скучные у вас желания, Ирина Константиновна. Знали бы вы, от чего сгораю я…
Глава 32.2
— Если это не служебное рвение, то мне знать тонкости не обязательно, — отбрила я. — Сгорайте себе на здоровье.
Право слово, князь не оставляет попыток меня смутить. И чем упорнее я отказываюсь смущаться, тем ему интереснее. Наверняка в великосветских салонах он себе подобного не позволяет. Хотя… Я так и не дала ему пощечину, а ведь Белозерский неоднократно заслужил. Что мне мешало? Понимание, что его дерзость — это не способ оскорбить, а вызов на словесную дуэль? Или его проклятое обаяние?
— Как вы черствы, Ирина Константиновна, — наигранно вздохнул Александр Павлович.
— Вы обещали версию, князь, — напомнила я, заподозрив, что он опять увиливает.
— Обещал — исполняю, — лукавый блеск в глазах Белозерского исчез. — Отдаю вам должное, вы отменный сыщик, Ирина Константиновна, пусть часть ниточек сама легла в ваши руки случайным образом и благодаря стечению обстоятельств, а не в результате усилий. Однако это не отменяет того мастерства, с которым вы распорядились полученными сведениями. Более того, мне самому взять их было бы неоткуда. Так что здесь вы меня обошли… — Александр Павлович на мгновение сбился с мысли,