Не дёргайся, граф! Снимаю! - Светлана Томская

Выглядело восхитительно. И запах кофе был настоящим. Но аппетит почему-то пропал.

Я налила в чашку сливок и сделала глоток, почти не ощущая вкуса.

Девятнадцатый, мать его, век. Домострой сплошной. Не психуй, Катя. Просто мозги включи. Признайся, тебе не понравились эти девицы рядом с предводителем, и ты наболтала лишнего. Сначала добейся того, чтобы эти самые технологии начали работать. А там под прикрытием Карла Генриховича, тайком от местных самодуров, сделай всё по-своему.

Я сделала ещё один глоток кофе и на этот раз оценила его вкус.

* * *

* médiocre (фр.) — посредственные

** digne d’attention (фр.) — достойный внимания

*** Pour une fois, ma chère (фр.) — на один раз, моя дорогая

**** Très agréable (фр.) — Очень приятно

***** Moi de même, baronne (фр.) — Взаимно, баронесса

****** pâtisseries (фр.) — пирожные

Я не торопясь допила кофе. Всё-таки здорово, что я не попала в какой-нибудь мир с драконами, где нормальный кофе днём с огнём не сыщешь. А шовинисты — они везде шовинисты, хоть в драконьем облике, хоть в предводительском.

Я подняла руку, подзывая официанта. Он подошёл, держа в руках коробку, перевязанную голубой лентой.

— Ваши пирожные.

— Спасибо. Сколько с меня?

— Шестьдесят копеек, барышня.

Дорогое удовольствие, если учесть, что я на неделю с тёти рубль стрясла.

Я достала из ридикюля рубль и протянула официанту. Он принёс сдачу на маленьком серебряном подносе и деликатно удалился. Я взяла монеты и на миг задумалась. До сих пор рассчитываться самой мне не приходилось. Сколько чаевых положено оставлять в таких заведениях?

В том, что положено, я не сомневалась — чаевые приветствуются во все времена. В этом веке и одна-две копейки — знак внимания, десять, скорее всего, мотовством посчитают, а я вроде как скромная барышня.

Пять? Марфа вряд ли одобрила бы, она вон с извозчиком за каждую копейку торговалась. Ну да мы ей не скажем.

Я отсчитала пять копеек и положила на поднос. Вроде не мало и не много. И спросить-то не у кого. Хотя… может, Карл Генрихович подскажет.

Ох, и тяжела же ты, ноша попаданки. По тонкому льду всё время хожу.

Я поднялась и, прихватив со стола коробку с пирожными, собралась уходить.

Занятая своими терзаниями, я даже на время забыла о предводителе и его спутницах, посмотрела в их сторону, только ощутив на себе пристальный взгляд.

Вид у Корсакова был недовольный.

Что опять не так-то?

Сидящая напротив него графиня как раз зацепила десертной вилочкой крохотный кусок пирожного и подносила его ко рту, а вот баронессе было не до лакомства. Она негромко что-то говорила, чуть наклонившись к предводителю, и именно в этот момент коснулась подушечками пальцев его запястья, привлекая к себе внимание. Выглядело это интимно.

Эй, предводитель, что ты там вещал о приличиях? Технологии, говоришь, нельзя? А к мужчинам прилюдно клеиться можно? Или quod licet баронессе, non licet простой дворянке*?

Наверное, на моём лице что-то этакое недоброе отразилось, потому что взгляд Корсакова стал ещё внимательнее, и, прежде чем я отвернулась, он убрал со стола свою руку.

Реакции баронессы я уже не видела, да мне, в общем-то, было наплевать.

— Что-то не так, Катерина Павловна? — с тревогой спросила няня, когда мы оказались в прихожей.

Я чуть было не рявкнула, что всё так, но вовремя себя одёрнула. Не хватало ещё на ней сорваться. Сделала глубокий вдох, затем выдох и улыбнулась.

— Всё в порядке. Я тебе пирожное купила. Сейчас заедем в «Светопись» и, если Карл Генрихович не занят, чаю попьём.

— Мне? Пирожное? Да Господь с вами, Катерина Павловна. Что это вы удумали? Господские лакомства не для простых людей.

— Придётся тебе привыкать, нянюшка. У нас с тобой теперь всё будет не как у нормальных людей. Э-э-э… В хорошем смысле.

Марфа Григорьевна лишь покачала головой, опасливо глядя на меня.

Ничего, мы теперь в одной лодке, пусть привыкает к лучшей жизни. Катя, скорее всего, любила свою няню, но она была дитём своего века. И то, что было нормально для неё, не вписывается в моё понимание правильности.

Мы вышли на улицу. Солнышко светило, и вроде как стало теплее. А может, это после чашки кофе так показалось.

Я взглянула на стоящую у края дороги карету с гербом и отвернулась. С этой компанией нам точно не по пути.

Сказала про себя — и на душе посветлело.

— А давай пешком дойдём до «Светописи», — предложила я Марфе. — Ты не замёрзнешь?

Я снова удостоилась удивлённого взгляда.

— Мы-то привычные, сроду пешком. Это только если вас сопровождать, так на извозчике. А вот вы бы не простыли. Недавно болели.

— Так тут недалеко.

— Недалеко, — подтвердила Марфа. — Три дома до Соборной площади, площадь по краю пересечь, и по Большой Торговой один дом от Соборной. С четверть часа неспешным шагом.

— Значит, пешком.

Мы не торопясь миновали три дома, и перед нами открылась уже знакомая Соборная площадь. Не дойдя до неё десятка шагов, я остановилась как вкопанная перед круглой тумбой, заклеенной афишами. На самой большой и яркой значилось:

«Сѣвильскій цирюльникъ»

Опера въ двухъ дѣйствіяхъ

Музыка Россини

— Вам нехорошо, барышня? — Марфа обеспокоенно придержала меня за локоть.

Я помотала головой, не в силах подобрать слова. Просто стояла и смотрела. Никогда не была фанатом опер. И «Севильского цирюльника» слушала лишь раз. Но для меня это было частью общей культуры двадцать первого века. И увидеть это название здесь в девятнадцатом веке было как… как встретить соседа по подъезду из Екатеринбурга в Московском метро. Там, в своём городе, ты ограничиваешься кивком, а тут начинается: «О! Какие люди!»

— Я хочу в театр, нянюшка! Как туда попадают такие, как я?

— Дмитрий Александрович и Варвара Петровна сроду в театры не хаживали. Варвара Петровна баловством это считает. Дорого. И Павла Александровича осуждала за то. Он, почитай, ни одну премьеру не пропускал. Елизавета Николаевна пока жива была, тоже любила театральные действа. — Няня помолчала. — Надо же, как вам это передалось.

Я не стала объяснять, что именно я сейчас чувствую.

С трудом оторвав взгляд от афиши, я позволила Марфе увлечь меня на Соборную площадь. Только теперь я шла, не