Пульс Империи. Цена милосердия - Илья Городчиков

Во время работы я вспомнил Савелия Кузьмича. Несколько лет назад на дороге разбойничий главарь лежал передо мной с пулей в теле, и я лечил его под угрозой людей, державших меня взаперти.

Позже, когда он оказался связан и больше не мог защититься, я сам ударил его ножом. Он рассказывал об убитых детях и собирался продолжать налёты, я сделал тот выбор сознательно. Память не исчезала всякий раз, когда мне приходилось говорить о врачебном долге.

Вебер тоже находился под охраной и не мог распоряжаться своей судьбой. Я не знал, чем он занимался до пленения и кого ранил в бою. Даже если бы знал, эта рука оставалась моей работой у стола. Прежний поступок нельзя было отменить старательной перевязкой нынешнего пациента. Я попросил Осипа подать следующий чистый свёрток и вернулся к тому, что видел перед собой, не пытаясь выговорить себе прощение.

Мы закончили до того, как пришла смена конвоя. Кровь перестала проступать наружу, Вебер отвечал Дитриху и шевелил двумя пальцами с заметным усилием. Я записал это движение рядом с состоянием кисти, оставив место для повторной проверки. Дитрих предупредил его, что последующие дни могут изменить решение о сохранённой части руки. Пленный долго смотрел на повязку, потом попросил передать охраннику, что ему нужна вода.

Конвою мы назвали палату, время следующего осмотра и признаки, при которых следует немедленно звать дежурного. Охрану поставили снаружи, внутри оставался наш помощник, отвечавший за уход. Один конвойный попросил закрепить за ним обязанность входить при каждой смене повязки. Никита записал это в отдельной графе и показал, кто у нас отдаёт медицинское распоряжение. Офицер охраны мог присутствовать, но менять назначение без врача ему не поручали.

После этого я вернулся к солдату с повреждённым плечом. Иван уже передал его врачу, рану осмотрели и обработали, в записи стояли время и жалобы. Солдат спросил, закончили ли мы с пруссаком, и предложил мне самому посмотреть на его новую повязку.

Я показал лист и попросил его рассказать, что изменилось после осмотра. Плечо болело, новых опасных признаков не было. Он признал, что ожидание оказалось короче дороги из части, но перестал смотреть на меня, когда я поблагодарил его за ответ.

Поручик Жаров, командовавший конвоем, дождался меня возле кладовой. Он держал в руке ведомость, которую Буров составил по выданным свёрткам, и не стал обсуждать рану при людях в коридоре. Мы вошли в маленькую комнату за приёмным столом. Жаров указал на материал, ушедший к Веберу, и спросил, кто разрешил потратить его на пленного, пока у наших полков есть раненые. Он говорил ровно, вопрос от этого требовал не меньшей точности.

Я разложил листы трёх поступивших перед ним. Время осмотра русского солдата с плечом стояло рядом с часом передачи врачу, состояние двух других ожидало следующей проверки. Пленный поступил с продолжающейся потерей крови и угрозой для руки.

Расход отмечали по факту, материалы для других столов оставались на месте. Жаров прочёл строки и задержался на имени погибшего товарища солдата, который спорил у ворот. Я не стал объяснять чужую злость одними часами в книге.

— Из вашей записи ясно, почему вы взяли его к столу раньше того, кто мог ждать, — сказал Жаров. — Но в ведомости стоят четыре свёртка хорошего полотна и время двух лекарей. У меня нет приказа выделять пленным отдельный запас, а привезти их могут ещё. Если вы сами решите, что каждому положено всё в том же объёме, командование узнает о новом расходе уже после выдачи. Мне нужно понимать предел такого решения до следующей подводы.

Дитрих вошёл, пока Жаров говорил. Он подтвердил состояние Вебера при поступлении и расход своей подписью. Затем напомнил, что русские раненые тоже попадали в неприятельский плен и врачи по другую сторону принимали решения о них, имея свои запасы.

Жаров выслушал и ответил, что полагаться на взаимность нельзя: ему неизвестно, как поступят с нашими людьми завтра. Дитрих не спорил с последним. Он попросил лишь оставить врачам право оценивать срочность человека, уже доставленного в госпиталь.

— В ведомости нет обещания о будущем запасе и нет права пленного на какое-либо освобождение, — сказал я, повернув лист к Жарову. — Сегодня мы получили человека, который терял кровь, и приняли его по состоянию. Для следующего случая вы можете заранее указать, откуда выдавать полотно и кто подтверждает расход. Врач всё равно должен иметь возможность позвать вас после срочной помощи, а не ждать подписи над больным. Сведения о каждом таком решении я оставлю в общей книге.

Жаров возразил против последней последовательности. По его распоряжению охрана обязана сообщать о раненом пленном сразу при доставке, если конвой приведёт человека без записи, потребуется установить, кто за него отвечает, прежде передачи в палату. Я согласился внести имя сопровождающего и место охраны в наш короткий лист.

Вопрос о срочной помощи оставили за дежурным врачом, а о дальнейшем снабжении и размещении — за штабом. Жаров попросил не отправлять Веберу никаких писем и не передавать ему вещей от посторонних без конвоя. Это относилось к служебному порядку, которым я не мог распоряжаться от своего имени.

Буров пришёл проверить итог спора и нашёл одну пропущенную подпись на обороте. Никита при нас указал получателя каждого свёртка, а Дитрих вписал свой час работы. Поручик взял копию ведомости для штаба, Буров оставил подлинник у себя.

Я увидел, как легко благополучный исход этой встречи зависел от того, что Никита с самого входа записал имя конвойного. Без него мы спорили бы не только о полотне: никто не смог бы сказать, кто привёл Вебера и кому отдавать его после лечения.

Когда мы вышли, тот же солдат с повреждённым плечом сидел возле своей койки. Жаров спросил его, есть ли жалобы на порядок помощи. Солдат ответил, что врач к нему пришёл и повязку сменили вовремя, но товарищ от этого не вернётся. Поручик не стал требовать более удобного ответа. Позже солдат попросил меня разрешить ему уйти в часть сразу после следующего осмотра. Я сказал, что такое решение примем по состоянию плеча, а не ради того, чтобы он перестал видеть конвой у соседней двери.

Вечером у Вебера повязка снова стала влажной на краю. Осип заметил перемену и позвал Дитриха, пока Жаров