Одиночка. Том 9 - Дмитрий Лим

— Здоровье?

«Три единицы. Если будешь лежать — хватит на день. Если начнёшь дёргаться — на час. Если полезешь в драку — на один удар. После которого тебя не будет».

Я хмыкнул. Или, точнее, издал звук, который должен был быть хмыканьем, но вышел похожим на предсмертный хрип кошки, попавшей под колёса.

— Значит, драться нельзя. Лежать бесполезно. Что остаётся?

«Думать, Саня. Единственное, что у тебя не отняли».

Думать. Я открыл глаза и посмотрел на Эпсилона. Бывший чистильщик стоял, как вкопанный. Чёрная поверхность его тела слабо мерцала, отражая больничный свет, который висел в воздухе вокруг амбара. Семь провалов-глаз были пусты, но я знал: он меня видит. Не глазами. Алгоритмами. Точнее, тем, что от алгоритмов осталось.

— Эй, — позвал я вслух. Голос сел, и я откашлялся. — Эй, ты. Бывший.

Существо не отреагировало.

— Я к тебе обращаюсь. Клинок Аномалии. Исполнитель. Или как тебя там.

Ничего. Тишина в моей голове была плотной, осязаемой, как вата в ушах. Связь вибрировала, но ответа не было.

«Саня, — осторожно произнёс Тишина. — Он не отвечает. Не потому, что не хочет. Потому что не может».

— Почему?

«Потому что у него нет голоса. Эпсилон — это алгоритм. Чистая математика. Когда он был чистильщиком, он говорил системными окнами. Кодом. А теперь его код повреждён парадоксом. Он… — Тишина замялся. — Он пытается. Но его голос застревает в заражённых участках ядра. Как человек, который пытается кричать, но его горло залито кровью».

Я представил себе это, и мне стало не по себе. Не жалко. Не страшно. Скорее, не по себе. Как когда видишь на обочине сбитую собаку, которая ещё дышит. Не знаешь, что делать. Помочь не можешь. Уйти совестно. Стоишь и смотришь.

— И что мне с ним делать?

«Управлять. Как фамильяром. Но для этого нужна мана».

— Маны нет.

«Есть Искра».

— Ты же сам сказал, что Искра для него — как кислота для раны.

«Извиняюсь. Не так выразился. Искра — это не кислота. Это яд и противоядие одновременно. Если влить её правильно, она стабилизирует парадокс. Если неправильно — разорвёт ядро на куски. И тебя заодно».

— И как правильно?

Тишина помолчал. Долго. Так долго, что я начал думать, что он ушёл. Или завис, как старый компьютер при перезагрузке.

«Я не знаю, Саня. У меня нет данных. Я — осколок системы, а не учебник по тёмной магии. Единственное, что я могу сказать: попробуй. Только осторожно. И не отдавай ему слишком много за раз».

Я сел. Это заняло у меня примерно минуту и стоило одной из трёх единиц здоровья. Та, что была четвёртой, испарилась, когда я случайно опёрся на левую руку и локоть прострелило током боли. Системное окно мигнуло: «Здоровье: 2/150».

— Отлично, — пробормотал я. — Просто великолепно. Две единицы. Теперь я точно как новорождённый.

Эпсилон стоял в трёх шагах. Я посмотрел на него по-настоящему: сквозь системный интерфейс, сквозь остаточное свечение, сквозь мёрзлый воздух амбара. И впервые увидел его не как угрозу.

Как продолжение себя.

Чёрная оболочка, в которой копошились синие нити парадокса. Бывшие алгоритмы, превратившиеся в живые, пульсирующие узоры. Провалы-глаза, из которых поднимался не дым, а скорее испарение, как от мокрой ткани на солнце. И где-то в глубине, под слоями хаоса и сломанной математики, таилось то, что осталось от прежнего Эпсилона.

От холодного, безупречного, безжалостного ликвидатора, который пришёл сюда, чтобы стереть меня из реальности.

Он был всё ещё там. Я его чувствовал.

— Ладно, — сказал я ему. — Будем знакомы. Я — Саня. Аномалия. Хозяин. Ты — Эпсилон. Фамильяр. Бывший убийца. Если хочешь, можешь считать меня своим новым алгоритмом. Только без рукоприкладства, договорились?

Существо не ответило. Но связь между нами дрогнула, едва заметно, как струна, которую тронули пальцем. Я почувствовал в этой дрожи что-то, что не было ни согласием, ни отказом. Узнавание. Существо признало во мне хозяина. Но не подчинилось. Пока не подчинилось.

За стенами амбара снова загудел тот низкий звук. На этот раз ближе. Я выглянул в дыру и увидел, как над двором, медленно и осторожно, поднимается дрон. Маленький, размером с ладонь, с четырьмя пропеллерами, облепленными датчиками. ОГОшный разведчик. Васильева послала его первым, чтобы не рисковать людьми.

Дрон двигался рывками, словно пилот (или оператор, я не знал, как у них это устроено) пытался нащупать границу опасной зоны. Свечение вокруг амбара всё ещё висело в воздухе, бледное, больничное, превращающее дождевые капли в мелкую взвесь. Дрон вошёл в эту взвесь и замер.

Не упал. Не взорвался. Просто замер. Пропеллеры остановились. Светодиоды погасли. Маленький аппарат повис в воздухе, как мёртвая муха в янтаре.

И в этот момент Эпсилон дрогнул.

Я почувствовал это раньше, чем увидел. Связь между нами натянулась. Чёрная оболочка существа пошла волнами, как поверхность воды, в которую бросили камень. Семь провалов-глаз мигнули все одновременно, как семь лампочек, к которым подключили ток. Из них хлынул слабый, дрожащий, но несомненно белый свет. Цвет прежнего Эпсилона. Цвет чистильщика.

«Саня! — Тишина заорал в моей голове. — Он его пробует на вкус!»

— Что⁈

Я видел это своими глазами. Дрон, повисший в воздухе, начал… сереть. Цвет пластика, цвет металла медленно, по миллиметру, приобретали пепельный оттенок. Эпсилон тянул из него жизнь. Или, точнее, стирал. Так же, как стёр Лазарева. Только медленнее. Осторожнее. Как кот, который играет с мышью, прежде чем её прикончить.

— Нет! — я попытался встать. Не получилось. — Нет, стой! Не трогай!

Существо меня не слышало. Или слышало, но не могло остановиться. Его алгоритмы, те, что ещё работали в заражённом ядре, воспринимали дрона как угрозу. Как цель, подлежащую «уборке». И они действовали автоматически, рефлекторно, как иммунная система, набрасывающаяся на любой чужеродный объект.

Дрон посерел ещё сильнее. Один из пропеллеров начал крошиться, превращаясь в пыль.

— Тишина, помоги! — прохрипел я. — Как его остановить⁈

«Ментальный рывок! Короткий, резкий! По связи!»

Я не стал думать. Собрал остатки воли, то немногое, что у меня оставалось после всех ментальных атак, слияний, стираний, и ударил по связи. Не в Эпсилон. В его ядро. Туда, где копошились алгоритмы стирания, тянущиеся к дрону.

Боль.

Я не ожидал такой боли. Она была нечеловеческой, выворачивающей наизнанку. Голова раскололась надвое, как арбуз, ударенный топором.