Берлинская Защита - Владимир Пайлодзе

На массивном дубовом столе передо мной лежала стопка чистой, плотной бумаги, дорожная перьевая ручка и три раскрытых чернильницы. Рядом на стуле покоился уже наполовину заполненный пухлый кожаный портфель. Мои пальцы слегка подрагивали от привычной, свинцовой усталости — точно так же, как в те безумные, сумасшедшие ночи, когда я в Москве только-только доказывал Сталину и Берии свое законное право переписывать мировую историю.

У меня не было с собой в этой эпохе ни смартфонов, ни флешек, ни единой электронной железки из будущего. Вселенная поступила со мной гораздо тоньше и изощреннее: она пересадила разум восьмидесятилетнего советского тренера-деспота по фигурному катанию в тело пятнадцатилетнего пацана, но оставила мой мозг напрямую подключенным к колоссальному информационному океану двадцать первого века. Я мог в любую секунду черпать оттуда абсолютно любые данные, чертежи, патенты и закрытые исторические хроники вплоть до две тысячи тридцать пятого года — года моей гибели в той, прежней реальности.

Но этот великий дар требовал от меня жестокой, изнуряющей и порой невыносимой платы. Каждая крупица бесценной информации — будь то чертеж кремниевого литографа для сибирских наукоградов или закрытая дипломатическая хроника ЦРУ — давалась мне через дикую, ослепляющую головную боль. Я должен был буквально выковыривать эти знания из темных глубин памяти и вручную, до судорог в спортивной подростковой кисти, часами переносить их на бумагу, заполняя лист за листом.

Я глубоко вздохнул, до хруста сжал кулаки, закрыл глаза и мысленно потянулся в бескрайнее инфополе будущего, вызывая из памяти архивы рассекреченных документов США по выборам в ФРГ одна тысяча девятьсот пятьдесят третьего года. В висках привычно и глухо застучало тяжелыми молотами, к горлу подступила легкая тошнота, но перед внутренним взором уже четко, строчка за строчкой, проступили тайные документы Лэнгли. Секретные протоколы кабальных соглашений Конрада Аденауэра с Вашингтоном. Полные списки действующих американских агентов влияния в Бундестаге. И, самое главное — закрытые военные директивы Пентагона, по которым США планировали втайне разместить в Баварии свое тактическое атомное оружие, сделав из мирных немецких городов живой громоотвод на случай войны.

Я открыл глаза и быстро, отчаянно стараясь не упустить ни одной немецкой фамилии, ни одного шифра правительственного бланка и номера документов, заскрипел пером по бумаге. Строчка за строчкой. Синие чернила ложились на плотные листы неровно, но буквы выходили четкими, жесткими и разборчивыми.

Здесь, в Германии, мне работалось в разы легче и приятнее, чем в Москве. Немцы дали мне то, чего порой так катастрофически не хватало на наших забайкальских и уральских заводах — свой феноменальный, вековой тевтонский порядок. Мне больше не нужно было дотошно прописывать форму каждой гайки, шаг резьбы или диаметр трубы для сибирских строек века. Достаточно было выдать фундаментальную физическую схему, общую формулу или логическую структуру нашей новой RISC-архитектуры для процессоров «советского яблока», а лучшие умы из легендарных концернов Carl Zeiss, Leybold и BASF мгновенно подхватывали мои листы. Они с полуслова превращали рукописный текст в прецизионные аналогичные станки, идеальную оптику и сложнейшие вакуумные приборы.

Партийное руководство самой ГДР во главе с Ульбрихтом и их молодая, топорно работающая госбезопасность — будущее Штази — себя в глазах Сталина и Берии не оправдали от слова «совсем». Если бы не мои жесткие подсказки из будущего, эти твердолобые берлинские товарищи со своей принудительной коллективизацией и закручиванием гаек довели бы страну до кровавого бунта уже к июню этого года. Лубянка устроила им такую чистку, что Ульбрихт теперь дышал через раз. Единственным, кого Лаврентий Павлович выделил и взял под прямое крыло Спецкомитета, был тридцатилетний Маркус Вольф. Настоящий самородок. Именно он теперь возглавлял нашу обновленную, глубоко законспирированную внешнюю разведку в Карлсхорсте.

Я подумал о Курте Шумахере, лидере социал-демократов. В моей прежней реальности он умер год назад от диабета, не дожив до воссоединения Германии. Но здесь, в этой новой истории, он дожил до января одна тысяча девятьсот пятьдесят третьего года и мои медицинские подсказки из будущего спасли его жизнь. Теперь он был жив, здоров и готов бороться за объединённую страну. Ещё один человек, чью судьбу я изменил. Ещё одно бремя на моих плечах.

Пока я ждал Вольфа, я подошел к окну и посмотрел на Карлсхорст. Когда-то это была штаб-квартира нацистской администрации, теперь — сердце советской военной администрации. По улице проезжали советские грузовики, солдаты в шинелях курили у подъездов, немецкие дети играли в футбол на пустыре. Мирная, обычная жизнь. Но я знал: через несколько часов этот мир изменится навсегда. Я знал, что произойдёт сегодня ночью. Я знал, потому что помнил будущее. И это знание было тяжелее любого груза.

Тяжелая дубовая дверь кабинета тихо, почти бесшумно приоткрылась. На пороге появился сам Маркус Вольф — подтянутый, сосредоточенный, в безупречно сидящем строгом костюме. Он с глубоким, профессиональным уважением посмотрел на аккуратную стопку исписанных листов.

— Товарищ Государственный советник, — негромко, на чистейшем русском языке произнес Вольф, подойдя к столу. — Связные из Рура на позиции. Вы закончили?

Я кивнул, но не передал ему документы сразу. Вместо этого я сел обратно в кресло и жестом указал ему на стул напротив.

— Садись, Маркус. Прежде чем я отдам тебе эти бумаги, мне нужен полный доклад о ситуации. Что у нас есть?

Вольф сел, достал из внутреннего кармана тонкий блокнот и открыл его на заранее подготовленной странице. Он говорил четко, профессионально, без лишних слов — человек, воспитанный в лучшей разведшколе мира, в семье коммунистов, бежавшей из гитлеровской Германии в тридцать третьем.

— Ситуация следующая, товарищ Государственный советник. Мои «ромео» подтвердили: Аденауэр нервничает, он чувствует, что почва уходит из-под ног. Гийом в секретариате канцлера сообщает, что вчера вечером был звонок из Вашингтона — Эйзенхауэр требует «решительных мер против советской угрозы». Это значит, они знают о наших планах, но не знают деталей.

Я кивнул. Гийом — реальный агент Вольфа, который в моей истории внедрился в секретариат канцлера Брандта и был разоблачен только в семьдесят четвертом. Сейчас он работал на нас, и это было наше главное преимущество.

— Дальше, — сказал я.

— Первый канал — журналист в «Рур Нахрихтен», он мой человек с сорок пятого года, работает под прикрытием корреспондента «Франкфуртер Альгемайне». Он получит документы сегодня