Невыслушанная - Александр Фрост

Последнее письмо кончалось так:

«Мамынька дорогая ты пиши мнѣ хоть по строчкѣ. Мнѣ безъ вашего слова тяжело».

Морозов сложил письма и посидел молча.

Три года зять писал в деревню чужой рукой и объяснял слепой старухе, что её грамотная дочь неграмотна.

Он взял приложенные исправником конверты — их было три, за последние годы, — и посмотрел на почерк.

Рука была ровная, писарская, безличная: так пишут за пятак на почте, где для неграмотных сидит человек с пером. И на всех трёх конвертах штемпель был московский, но разных отделений: Мещанское, Сущёвское, при Крестовской заставе.

Стало быть, он не ходил дважды в одно место. Стало быть, понимал, что делает.

— Спиридон Афанасьевич, — сказал Морозов. — Вот теперь у нас есть дело.

Гвоздёв, читавший через плечо, отозвался не сразу.

— Ваше высокоблагородие, — сказал он наконец. — А ведь это не улика.

— Не улика, — согласился Морозов. — Это обман старухи, и за него не судят. Но это, Спиридон Афанасьевич, доказывает главное: он знал, что она не вернётся. Человек, у которого жена уехала и живёт где-то, не пишет её матери, что жена неграмотна. Он бы просто не писал вовсе.

Дальше пошли будни, и будни оказались долгие.

Была, впрочем, и одна попытка сократить дорогу, и попытку эту предпринял не Морозов.

На второй неделе февраля Луковников, ознакомившись с производством по долгу старшего чиновника стола, высказался в присутствии Пересветова:

— Тут, Аркадий Ильич, всё ясно как день. Нянька. Жила при детях, метила в хозяйки, извела барыню и через полтора года обвенчалась. Классическое дело, у нас такие раз в год бывают.

Пересветов посмотрел на Морозова.

— Что скажете, Александр Петрович?

— Скажу, что версию надо проверить, — сказал Морозов. — И проверю.

Проверял он три дня и проверил основательно, потому что понимал: если не закрыть эту дорогу теперь, её откроют в суде.

Аграфена Тимофеевна Шибанова, тридцати одного года, крестьянка Рязанской губернии, поступила к Кисляковым в няньки в девятьсот девятом. Осенью девятьсот десятого — то есть в те самые недели, когда исчезла хозяйка, — она находилась не в Москве.

Она была в Рязанской губернии, в своей деревне, куда уехала в конце августа хоронить отца и где пробыла до Покрова, что подтверждалось: приходскими книгами, показаниями двух односельчан и — главное — тем, что Кисляков в сентябре нанимал вторую поденщицу к детям, о чём осталась запись в его же расходной книжке.

— То есть её не было, — сказал Пересветов, выслушав.

— Её не было, — сказал Морозов.

Луковников поджал губы.

— Тогда, стало быть, никого нет.

— Тогда, стало быть, остаётся муж, — сказал Морозов.

— У мужа алиби, — сказал Луковников с удовольствием. — Я справлялся. По боенской конторе за сентябрь и октябрь десятого года он числится ежедневно, с шести утра. Все дни подряд.

Морозов посмотрел на него.

— Иван Матвеевич, — сказал он. — Вы полагаете, что человек, убивший жену в собственной квартире вечером, наутро не выйдет на службу?

В комнате стало тихо.

— По моему опыту, — сказал Морозов, — выйдет непременно. И придёт раньше обычного, и будет весь день на виду, и после все скажут: он в те дни был как всегда. Люди думают, что убийца прячется. Убийца, Иван Матвеевич, показывается.

Три недели февраля ушли на то, что в его прежней жизни делалось запросом к машине, а здесь — ногами.

Морозов установил:

Что Кисляков Фома Игнатьев, сорока четырёх лет, крестьянин Богородского уезда, проживает в собственном доме на Божедомке, имеет две лавки, четыре подводы и приход по боенской конторе до двух с половиной тысяч в год.

Что первый брак его с Прохоровой Дарьей заключён в девятьсот первом году; детей трое: Николай четырнадцати лет, Марья одиннадцати и Пётр девяти.

Что второй брак заключён в мае девятьсот двенадцатого года с Аграфеной Тимофеевой Шибановой, тридцати одного года, — той самой нянькой, жившей при детях с девятьсот девятого.

И что для заключения этого брака требовалось одно, без чего никакая консистория венчать бы не стала.

Требовалось доказательство, что первая жена умерла.

Копию метрической записи о браке Морозов получил в консистории на третьей неделе, и получил не сразу: пришлось идти через прокурорский надзор, потому что консистория ведомству полиции подчиняться не желала.

К записи было приложено то, ради чего он туда и лез.

Свидетельство о смерти Кисляковой Дарьи Никитиной, выданное причтом церкви в селе Ольгове Дмитровского уезда, о том, что означенная умерла в декабре девятьсот одиннадцатого года от воспаления лёгких и погребена на приходском кладбище.

Морозов прочёл, сложил бумагу и сказал вслух:

— Ну вот. Теперь всё.

— Что «всё»? — не понял Гвоздёв.

— Всё, Спиридон Афанасьевич, — сказал Морозов. — Он подделал смерть. И это уже не обман старухи, а подлог документа духовного ведомства, статья с каторжными работами. И, что важнее, это его подпись под ложью.

Прежде поездки Морозов сделал ещё одно, и сделал не по делу, а для себя: съездил в Лефортово и попросил показать ему череп ещё раз.

Молодой прозектор удивился.

— Вы же смотрели.

— Смотрел, — сказал Морозов. — Я хочу посмотреть с фамилией.

Он стоял над ящиком минут пять. Ничего нового он там не увидел и увидеть не мог.

Но за год с лишним в этом веке он выучил про себя одну вещь: пока у покойного нет имени, работа идёт легко и чисто, как задача. А как только имя появляется, работать становится тяжелее — и лучше.

— Дарья Никитична Кислякова, — сказал он вслух. — Тридцати шести лет. Троих детей.

Прозектор посмотрел на него странно и промолчал.

В Ольгово поехали вдвоём, на третий день, поездом до Дмитрова и оттуда на санях двадцать вёрст.

Церковь стояла на бугре, старая, с деревянной колокольней. Священник, отец Никандр, служил при ней одиннадцатый год, был молод, беден, суетлив и, увидев бумагу из сыскного отделения, побелел так, что Морозов понял: половина работы сделана.

Метрическую книгу за девятьсот одиннадцатый год он подал сам, дрожащими руками.

Запись стояла. Декабрь, четырнадцатое число. «Умерла Кислякова Дарья Никитина, тридцати трёх лет, отъ воспаленія легкихъ. Погребена на приходскомъ кладбищѣ».

Морозов посмотрел на запись, потом на почерк соседних записей, потом на чернила.

— Отец Никандр, — сказал он. — Вы эту запись когда делали?

Священник открыл рот и закрыл.