Хирург из будущего. Том 1 - Павел Ремизов

— Согласен.

— Вы даже не подумали.

— Я думал всю дорогу сюда. Другого аппарата у меня не будет ни в семьдесят пятом, ни в семьдесят шестом, вы мне это сами объяснили в первые четыре минуты.

Он помолчал, глядя на жестянку из-под монпансье с окурками, хотя при мне ни разу не закурил.

— Если больницу вашу всё-таки свернут, я приеду и заберу его обратно, — сказал он наконец. — Слышать это вам лучше от меня сейчас, чем потом вычитывать в бумаге.

— Не свернут.

— Дай-то бог. — Слово в его устах прозвучало так буднично, что я даже не удивился. — А по совести мне проще, чтобы он у вас работал, чем кормил мышей за котельной. Я его сам когда-то и заказывал, в пятьдесят восьмом, для второй хирургии.

Такого взгляда назад я от него не ждал. И почему-то именно тут мне сделалось его жалко: человек раз в месяц ворует у себя же три часа, чтобы остаться собой.

Формуляр отыскался у завхоза в папке с завязками, засаленной по углам до черноты.

— Читайте в автобусе, — сказал Гуреев. — Там всё написано, и написано давно.

В автобусе я и читал. Стекло затянуло, так что пришлось протереть варежкой пятачок и держать папку к нему, ловя серый свет. Чернила выцвели до рыжины, а чья-то рука в пятьдесят восьмом вписала туда дату получения.

Я нашёл нужную таблицу ближе к концу.

Аппарату полагалась отдельная линия помимо общей, с сопротивлением, которое называлось «не более» и дальше цифрой. Про напряжение было сказано коротко: колебания сверх десяти процентов недопустимы. Тут я и вспомнил наши вечерние лампы, красные, как угли... Сколько же больница берёт от колхозной подстанции? И мерил ли это хоть кто-нибудь за все годы?

Значит, железо — половина дела... Даже треть. Нужен свой трансформатор на столбе у больничного забора, провод от него и человек, который скажет, какой именно: сам я этого не знаю, а врать себе смысла нет.

А трансформаторы в райздраве не выдают. Они числятся за сельэлектро и достаются через хозяйство, где найдётся своя бригада со столбами.

Автобус качнуло, папка съехала с колен, и я поймал её обеими руками, как ловят падающий инструмент. За стеклом темнело, а впереди тянулись огни фермы — те самые, из-за которых у нас краснеют лампы.

К Лапину, стало быть. Завтра же, пока держит зимник.

И весь остаток дороги я примерял, с чего начинать разговор с человеком, который на любую просьбу отвечает вопросом.

— Трансформатор, — повторил Лапин и оглядел меня с головы до ног, будто я попросил вертолёт. — А трактор тебе не нужен? С трактористом?

Я подкараулил его в правлении к восьми, пока он не разъехался по фермам. Натоплено было до одури, окна забрало наледью до половины, а под картой полей стоял несгораемый шкаф, служивший заодно подставкой для чайника. Лицо у председателя держало ровный кирпичный цвет. В приёмном покое я считаю такой здоровым ровно до того утра, когда человека привозят. Воротник он расстегнул, едва сел, и затылок потёр ладонью, уже второй раз при мне. Давно у него так? И мерил ему кто-нибудь давление хоть однажды?..

— Трактор пока не нужен, — сказал я. — Мне нужен столб у больничного забора и железо на нём.

— А мне это зачем?

Полгода назад я бы тут и завяз: начал бы про снимки, про то, что человека с плохой грудью незачем возить за сорок километров. Говорить такое я умею долго и складно. А толку? У него отёл, наряды, план по молоку — куда мне сюда со своими рёбрами...

— У вас за зиму сгорело два мотора, — сказал я вместо этого.

— Три. Третий на водокачке, перед Новым годом. — Карандаш в его пальцах остановился. — Ты откуда взял?

— Вашего электрика вчера поймал у мастерской. Он говорит: линия к вечеру садится ниже некуда, а мотор на низком напряжении греется и горит. Сам я в этом не смыслю, Семён Игнатьевич, передаю его слова.

— А мне он чего не сказал?

— Говорил, надо думать. Вы его слушали как своего электрика.

Лапин выразился коротко и веско — сперва про электрика, потом про сельэлектро вообще, — после чего вытащил из стола папку с растрёпанными завязками. Заявка на усиление, поданная в позапрошлом году: полторы страницы круглым счетоводским почерком, ни единой цифры до самого низа, зато в конце «в противном случае вынуждены будем поставить вопрос».

Дверь человеку забрали и заложили кирпичом... Ровно так я и сам сочинял в сентябре, за что и получил жалобу на свою голову. Так в очереди ли дело? Бумага и есть очередь: как написал, так тебя и поставили...

Уходя, я всё-таки заставил его дать руку, потому что другого случая ждать пришлось бы до весны. Стукнуло высоко, а нижнее вышло того хуже.

— В четверг натощак ко мне. Затылок ведь тяжелеет к вечеру?

— У всех тяжелеет, кто с четырёх на ногах, — сказал Лапин, опуская рукав.

Партком помещался в том же коридоре, за третьей дверью, где топили по-прежнему через день.

Тесля выслушал меня, не перебивая, потом сходил в бухгалтерию за чернилами, раз уж своя у него высохла до дна.

— Пишите, — сказал он, подвигая тетрадь.

— Я уже.

Черновик лежал у меня в кармане со вчерашнего вечера, сложенный вчетверо: я сочинял его после приёма, при керосинке, вычёркивая по три строки на каждую написанную. Тесля развернул листок, разгладил его ребром ладони и стал читать, покашливая в кулак. Раза два возвращался к началу. Плохо? Или, наоборот, слишком гладко?..

— Заявитель — колхоз, — произнёс он наконец. — Не больница. Сами додумались?

— Больнице сельэлектро ничего не должно. А хозяйству, у которого своя линия, — должно.

— Верно. — Он поглядел на меня почти с сожалением. — В сентябре вы бы начали с совести, Виктор Ильич.

— В сентябре я с неё и начал. Помню, чем кончилось.

Дальше он взял карандаш. Тут я и узнал, чем моя грамотность отличается от его. Правил Тесля мало, зато в тех местах, где я и не подозревал беды. Первым делом