Небо наизнанку - Алексей Снегов
— Вопросы?
— Разрешите, товарищ майор? — подал голос Свиридов, который теперь командовал звеном во второй эскадрилье.
— Разрешаю.
— Манштейн бросил под Котельниково свежие части. У них там, говорят, и «Тигры» есть.
— Есть, — подтвердил Скиф. — Но «Тигр» — машина тяжёлая. На открытой местности он хорош, а если застрянет — неповоротлив. Бейте по гусеницам и моторному отсеку. «Илы» с этим справятся.
— А «мессеры»?
— «Мессеров» будет много. Поэтому не геройствуем. Отработали — ушли. Повторных заходов не делать.
Свиридов кивнул. Скиф ещё раз оглядел командиров.
— Тогда готовьте людей. Вылет завтра на рассвете.
--
Когда все разошлись, в землянке остался только Гриднев. Он медлил, перебирая бумаги, и Скиф понял: хочет что-то сказать.
— Ты что-то хотел, майор?
— Да, товарищ майор. — Гриднев помолчал. — Я вот что думаю. Завтра бой будет тяжёлый. Если что — вы же знаете, у меня семья в Куйбышеве. Жена, двое детей.
— Знаю.
— Если что… напишите им. Что я не струсил.
Скиф посмотрел на него. Гриднев был самым старшим из комэсков — ему перевалило за сорок, и он помнил ещё Испанию, где получил свой первый орден. Он никогда не жаловался, не просил поблажек, всегда летал наравне с молодыми. Но сейчас в его глазах стояло то, что Скиф видел у многих перед большими боями: не страх, а спокойное, почти будничное осознание того, что завтра можно не вернуться.
— Напишу, — сказал Скиф. — Но лучше ты сам напиши. После войны.
— После войны, — повторил Гриднев и вдруг улыбнулся — впервые за долгое время. — Вы всегда так говорите. Как будто точно знаете, что она кончится.
— Знаю, — сказал Скиф. — И ты знай.
Гриднев кивнул и вышел. Скиф остался один. Он сидел, глядя на карту, и думал о том, что завтрашний бой действительно будет тяжёлым. Манштейн бросил под Котельниково всё, что у него было — танковые дивизии, авиацию, артиллерию. Немцы отчаянно пытались прорвать кольцо. И его полк должен был их остановить.
--
Ночь перед вылетом была тихой и морозной. Скиф вышел из землянки и долго стоял, глядя на звёзды. Они были такими же, как над Карпово в июне сорок первого. Такими же, как над Могилёвом, над Вязьмой, над Серпуховом. Звёзды не меняются. Меняются только люди — и то не все.
В аппаратной горел свет. Соловьёва всё ещё сидела у коммутатора, хотя её смена давно кончилась. Скиф заглянул в дверь.
— Младший сержант, почему не спите?
— Связь проверяла. — Она сняла наушники. — Завтра большой вылет. Я хотела убедиться, что канал с наблюдателями работает.
— Работает?
— Да. Посты ВНОС передают данные каждые полчаса. Немцы подтягивают авиацию к Котельниково. До полка бомбардировщиков и две эскадрильи истребителей.
— Знаю. — Скиф присел на ящик. — Как вы сами, младший сержант? Устали?
— Есть немного. — Она помолчала. — Товарищ майор, можно вопрос?
— Можно.
— Вы когда-нибудь… ну, боитесь? Перед вылетом?
— Боюсь. Каждый раз.
— Но вы же не показываете.
— Потому что они смотрят на меня. — Он кивнул в сторону выхода, где спали его пилоты. — Если командир боится — они боятся вдвойне. А в бою страх убивает.
Соловьёва кивнула. Потом вдруг сказала:
— Я тоже боюсь. Не за себя — за вас. За всех. Когда связь прерывается, я сижу и жду. Иногда кажется — вечность проходит, прежде чем снова слышу голос.
— Это нормально. Вы делаете свою работу. И делаете её хорошо.
— Спасибо, товарищ майор. — Она чуть улыбнулась. — Я пойду. Завтра рано вставать.
— Идите. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
Она вышла. Скиф остался сидеть в полутьме аппаратной. Он думал о том, что такие, как Соловьёва, — они и есть сердце армии. Незаметные, невидные, но без которых всё рухнет. Связисты, техники, медсёстры — все, кто делает свою работу не за награды, а потому что иначе нельзя.
--
Вылетели на рассвете.
Двадцать семь «Яков» и десять «Илов» — за ночь техники успели подлатать ещё две машины — поднялись в серое декабрьское небо. Над Волгой висел туман, но на высоте он рассеялся, и земля открылась как на ладони: белая, заснеженная, исчерченная следами танков и воронками.
Скиф вёл ударную группу. В наушниках раздался голос Соловьёвой — чёткий, спокойный:
— Седьмой, я — База. Посты ВНОС докладывают: танковая колонна противника движется к Котельниково. До полка, с пехотой на бронетранспортёрах. Прикрытие — «мессеры», до эскадрильи.
— Понял, База. Работаем.
«Илы» пошли в атаку. Штурмовики заходили на колонну с востока, используя низкое солнце как прикрытие — немцы не видели их до последнего. Первый заход — и головной танк задымил, перегородив дорогу. Второй, третий. Зенитки открыли огонь, но «Яки» Рябова уже работали по ним, заставляя замолчать.
А потом появились «мессеры».
Их было двенадцать — шесть пар. Две пары навязали бой истребителям, две зашли на штурмовиков, ещё две остались выше. Скиф заметил среди них три «Фокке-Вульфа» — эти машины теперь появлялись всё чаще.
— Внимание! «Фоккеры» на высоте! В лобовую не лезть!
— Принял! — отозвался Ерёменко.
Скиф зашёл на ведущего «Фокке-Вульфа» с фланга. Немец попытался уйти виражом, но «Як» был манёвреннее на малых высотах. Короткая очередь — и FW-190 задымил, пошёл к земле.
— Двадцать седьмой!
Но бой продолжался. Один «Ил» горел — экипаж выпрыгнул, парашюты раскрылись над степью. Ещё один «Як» из эскадрильи Рябова был подбит — пилот, молодой сержант Кузнецов, тот самый, которого Скиф наставлял в октябре, дотянул до своих и сел на брюхо.
— Уходим! — скомандовал Скиф. — Всем отход!
Колонна горела. Танки стояли, перегородив дорогу. «Мессеры» оттягивались на запад. Задача была выполнена: Манштейн не получил подкреплений в этот день.
--
На земле Скифа ждал Белозёров. Он был мрачен, но уже не так, как в прошлый раз.
— Две машины, — сказал он. — Один экипаж жив, второй… Кузнецов сел на брюхо, но