Небо наизнанку - Алексей Снегов

— Это хорошо.

— Хорошо, — согласился Белозёров. — Могло быть хуже.

— Могло.

Подошёл Свиридов. Вид у него был усталый, но довольный.

— Товарищ майор, разрешите доложить: в этом вылете я сбил «мессера». Пятый лично.

— Поздравляю, лейтенант.

— Спасибо. — Он помолчал. — Товарищ майор, я вот что хотел сказать. Спасибо вам.

— За что?

— За то, что научили. За то, что тогда, в июле, поверили. Я после госпиталя не знал, смогу ли снова летать. А теперь — смог.

Скиф посмотрел на него. Молодой лейтенант, пришедший в полк с обожжённой рукой и тремя сбитыми. Теперь у него было пять. И он был жив.

— Это не я, — сказал Скиф. — Это ты сам.

— Нет, товарищ майор. Это вы. Вы верите в людей. И они начинают верить в себя.

Скиф не ответил. Он смотрел, как санитары выгружают раненого стрелка из подбитого «Ила». Парень был жив — без сознания, но жив. Ничего, выживет. Под Сталинградом выживали и не с такими ранениями.

--

Вечером он сидел в землянке и писал письмо.

«Надя, родная. У нас всё нормально. Воюем. Холодно, но мы держимся. Под Сталинградом наступаем — медленно, трудно, но наступаем. Говорят, кольцо вокруг немцев сжимается. Может быть, к весне всё изменится. Леночке передай, что папа её помнит и любит. Пусть учится. После войны всё наладится. Обязательно наладится. Твой Женя».

Он перечитал написанное. Слова были чужие, но чувства — настоящие. Он действительно хотел, чтобы у Нади и Леночки всё наладилось.

В землянку заглянул Соколов.

— Не спите, командир?

— Письмо пишу.

— Это хорошо. Письма — они душу греют. И тем, кто пишет, и тем, кто читает.

— Ты своим пишешь?

— Пишу. Жена в Горьком, дочка там же. Ждут. — Он присел на ящик. — Знаете, товарищ майор, я тут подумал. Ведь год и пять месяцев воюем. А кажется — целая жизнь.

— Война время сжимает.

— Это точно. Но теперь — теперь я верю. Раньше, под Москвой, просто надеялся. А теперь — верю. Мы победим. Может, не завтра. Может, не через месяц. Но победим. Потому что теперь мы сильнее. И потому что у нас есть вы.

Скиф не ответил. Он сидел и смотрел на огонёк керосиновой лампы. Где-то там, за Волгой, в заснеженной степи, догорали немецкие танки. Где-то в тылу ждали писем. А здесь, под Сталинградом, полк готовился к новому дню.

Война продолжалась. Но теперь они точно знали: перелом — вот он. Совсем близко. И нужно просто делать своё дело. Завтра, послезавтра, до самого конца.

А потом — мир. И яблони.

Глава 48. Январь

Январь — это не просто начало нового года. Это начало нового этапа войны. И мы это чувствуем.

Январь пришёл с трескучими морозами и пронзительным степным ветром, который, казалось, пробирал до самых костей, невзирая на меховые куртки и тёплое бельё. Столбик термометра опустился ниже тридцати, и аэродром под Сталинградом превратился в ледяную пустыню. Снег скрипел под сапогами так громко, что, казалось, его слышно за километр, а техникам приходилось отогревать моторы паяльными лампами по три-четыре часа перед каждым вылетом.

Но теперь холод был не только врагом. Он стал союзником — точно так же, как под Москвой год назад. Немцы в Сталинградском котле мёрзли, голодали и теряли последние аэродромы. Их транспортные «Юнкерсы», пытавшиеся наладить воздушный мост, сбивали один за другим — и наши истребители, и зенитчики, и даже сама погода.

Скиф стоял на краю лётного поля и смотрел, как Соколов с Дроновым, матерясь вполголоса, отогревают движок его «Яка». Техник, заметив его взгляд, выпрямился и, вытирая руки ветошью, прокричал сквозь ветер:

— Чай, командир! Пока горячий!

— Давай!

Кружка обжигала пальцы даже через перчатки. Чай был, как всегда, горьковатый, с привкусом железа — Соколов заваривал его прямо в термосе. Скиф сделал глоток и почувствовал, как тепло разливается по телу.

— Ну что, командир, — Соколов закурил, привалившись плечом к фюзеляжу. — Кажется, добиваем фрица?

— Кажется, — кивнул Скиф.

— Я уж думал — не выберемся из этого ада. А тут — кольцо сжимается. Говорят, Паулюс уже запросил разрешения на капитуляцию.

— Говорят, — Скиф знал, что Паулюс капитулирует через несколько недель, но здесь, в январе сорок третьего, это ещё не было свершившимся фактом.

— Двадцать восемь сбитых, — Соколов кивнул на борт «Яка». — Скоро тридцать.

— Может быть.

— Не «может быть», а точно. Вы же каждый вылет по одному, а то и по два снимаете.

— Всякое бывает.

— Бывает, — согласился техник. — Но я в вас верю. И они верят. — Он кивнул в сторону землянок, где спали пилоты.

Скиф промолчал. Он допил чай и пошёл к штабу. Пора было получать новые вводные.

--

В штабной землянке было накурено и относительно тепло — печка, сложенная из обгорелых кирпичей, гудела вовсю. Рябов, Ерёменко, Гриднев и Белозёров уже сидели за столом, разложив карты. Скиф, войдя, стряхнул иней с фуражки и занял своё место.

— Значит, так, товарищи. Получен приказ. Завтра — удар по аэродрому Питомник.

— Питомник? — Рябов присвистнул. — Это же последний аэродром в котле. Если мы его накроем — всё, немцам некуда будет сажать транспортники.

— Именно. Поэтому там сейчас сконцентрирована вся их зенитная артиллерия. Разведка докладывает: до трёх батарей «Эрликонов» и несколько счетверённых пулемётов.

— Плотный огонь, — заметил Гриднев.

— Плотный. Поэтому идём тремя эшелонами. Первый — пикировщики Пе-2 из соседнего полка. Они бьют по стоянкам и складам. Второй — Белозёров, твои «Илы» работают по зенитным позициям. Третий — мы, истребители. Прикрываем обе группы и связываем «мессеров», если они попытаются взлететь.

— Сколько «мессеров» ожидается? — спросил Ерёменко.

— Разведка даёт до эскадрильи. Но у них там горючего кот наплакал, так что, возможно, меньше. И ещё: в котле появились «Фокке-Вульфы» — те, что Манштейн пытался перебросить для прорыва. Будьте внимательны.

— Вопросы? — спросил Скиф.

— Разрешите, товарищ майор? — подал голос Свиридов.

— Разрешаю.

— Если накроем Питомник — это конец?

Скиф помолчал. Он знал, что до конца ещё далеко. Но для армии Паулюса падение Питомника действительно станет началом конца.

— Это конец воздушного моста, — сказал он. — А без снабжения они долго не протянут. Так что — да, можно сказать, что